Я опустил глаза, мне не хотелось встречаться с ней взглядом, я сделал вид, что с интересом изучаю кружку, стоявшую на столе. За годы я знал на ней каждую трещинку, мог с закрытыми глазами нарисовать ее. Как и все в этой квартире.
— Ты понимаешь, о чем ты меня просишь? — на всякий случай спросил я.
— Я понимаю, — спокойно сказала мама. Мы немного помолчали. Она снова принялась расхаживать туда-сюда, чтобы успокоиться.
Я всегда знал, что она о чем-то догадывается, но я не думал, что она сама… сама велит мне сделать то, что я сам считал мерзостью. Это действительно гадко. Это противоестественно и страшно. Но в борьбе все способы хороши, а сейчас мы ступали на опасную тропу войны с врагом сильным, коварным и безжалостным. На кону была жизнь Лиды.
Речь шла не нарушении моих и вообще человеческих моральных принципов. Речь шла о спасении моей сестры, любой ценой, любыми жертвами. Я слишком любил ее, чтобы сказать нет. Но мне нужно было время, чтобы как-то подготовить себя к тому, что я собираюсь совершить.
— Вы всегда были очень близки, — полушепотом продолжала мама, — она не станет слушать никого другого. Даже сейчас твой авторитет, да что там, очень важен… Ну, ты сам понимаешь… Она же любит тебя.
Я кивнул.
— Не как брата.
Мне почему-то было очень совестно произносить слово «инцест» в присутствии матери, казалось, что я оскорблю ее выплюнув эту правду. Но бежать от нее дальше уже было некуда. Мы оказались загнанными в тупик. Выхода не было. Выхода никогда нет.
Я где-то слышал такую фразу:
Если Бог закрывает двери, то он открывает окно.
Значит, нужно прыгать. Хотя в бога я не очень то верил из-за отца, он все в нас воспитывал такой бравый коммунистический настрой, высмеивая религию. Что-то такое было в моей душе, но инстинктивное, языческое, первобытное, как у дикаря из какого-нибудь африканского племени, который понимает, что мир кто-то создал, но знать не знает кто и поклоняется деревянным идолам. Эти идолы очень плохо смотрели на то, что мы с матерью задумали, но сейчас было не время интересоваться их мнением. Счет шел на дни, на часы, на минуты.
Наркоманы не живут долго.
— Делай, что угодно, только спаси ее, — взмолилась мать, она вдруг бросилась ко мне и схватила меня за руки, глаза ее были полны слез, она затвердила горячо и часто, — спаси ее, спаси, спаси! Только ты можешь сделать это…
Я не был уверен в том, что могу, но должен был сделать все, что в моих силах. Абсолютно все. Никаких исключений.
— Я спасу ее, — пообещал я. Руки у матери обжигали своим арктическим холодом, от которого мне сразу же стало неуютно и зябко. Мне захотелось убежать и спрятаться, чтобы не видеть ее обезумивших глаз, этой квартиры, на глазах угасающей Лиды…
Мама кивнула, отступила и опустилась на стул, было заметно, что у нее подкашиваются ноги. Ее сжигало изнутри чувство вины перед Лидой, которую она измучила своей строгостью, своей требовательностью, которые, тем не менее, не помешали ей связаться с дурной компанией и стать наркоманкой, передо мной, за то, что она толкала меня на чудовищное преступление, ради исправления собственных ошибок.
Я шел на него с такой готовностью, словно ждал этого все эти долгие годы! Как будто я только и ждал, пока моя родная мать сама прикажет мне трахнуть свою младшую сестру, ради ее же блага, конечно.
Меня захлестнула волна отвращения к себе. Я никогда не ненавидел себя так сильно, не желал так яростно самоуничтожения.
По кухне скользили длинные тени от тусклого света настольной лампы. Они ложились на предметы зловещими очертаниями древних демонов, как будто нас уже заранее низвергнули в ад, где нам самое место.
В дверь позвонили. Мы с мамой испуганно переглянулись. Должно быть, вернулась Лида. Она дома ночевала редко, но периодически здесь появлялась, когда нуждалась в деньгах или надоедала своему проклятому Паше. Отец так рано явиться не мог.
— Все будет хорошо, — пообещал я, коротко обнял маму за плечи и ушел открывать.
Лида ввалилась в прихожую, как тряпичная кукла у которой нет костей. Она оперлась на стену и не сразу поняла, что перед ней стою я. Ее мутные глаза слепо щурились в полумрак прихожей. Кажется, она была пьяна. Пьяна или обколота. Это ничего не меняло.
— Илья? — изумленно выдохнула она и уставилась на меня как на привидение. Я видел свое отражение в ее расширенных зрачках.
— Ты вернулся? — пролепетала она, не веря сама себе, — ты вернулся, вернулся… ты больше никуда не уйдешь от нас? — за этим «от нас» притаилось робкое «от меня».
— Я больше никуда не уйду, — сказал я.