Нужно просто перечеркнуть все, что было раньше и подготовить себя к тому, что ждет ее впереди. Но как же это сложно!
Нина все ходила по опустевшим комнатам, гладила стены, прикасалась ко всем вещам.
Но что-то сбросило пелену ее меланхолии и заставило ее остановиться. Она некоторое время стояла ошарашенная, находясь во власти этого предмета, приковавшего к себе внимание женщины.
Синяя тетрадь.
Нина немного поспорила с собой, но потом решила, что это не будет очень плохо, если она хотя бы заглянет, просто чтобы знать, что у ее сына все хорошо. Вдруг его обижают в школе, а он боится говорить? Или еще что? Она ведь имеет право знать, она его мать в конце-концов.
Нина аккуратно взяла дневник и полистала истертые страницы. Почерк у Ильи был красивый, аккуратный, хотя местами он сбивался, видно было, что эти записи сделаны второпях или более эмоционально. Внимание женщины привлекло то, что было написано в день, когда решение об отъезде было принято окончательно.
7 октября.
Я никогда бы не подумал, что наша раньше крепкая дружба со временем превратиться в что-то совсем другое. Любовный треугольник? Нет, не думаю… Это не самое подходящее определение. Достаточно будет сказать — непонимание.
Вероника — вот из-за кого все происходит. Она думает, что любит меня, хотя, в сущности куда больше жалеет. Едва ли она может что-то знать о чувствах, о которых говорит с такой легкостью. Она начиталась глупых бульварных романов, с яркими обложками. Видел ее за этим занятием как-то. И с таким увлечением читала. Когда я посоветовал ей почитать что-то стоящее, вылупила на меня глаза. Конечно, ведь я на два года младше ее, мне не положено такое читать еще. Верно решила, что я хочу блеснуть своими знаниями. Не важно, это не важно. Куда важнее — Богдан. А точнее — его ненависть ко мне, нарастающая с каждым днем. Не могу молчать об этом, а рассказать кому-то — будет смешно. Хочется выплеснуть. Мы еще улыбаемся друг другу в лицо, но за спиной у меня, он никак иначе меня не называет, кроме как «даун», «олигофрен», «недоумок». Вероника мне сама об этом рассказала, добрая душа.
Но я ведь не хочу ему зла! Он — мой друг. Я не виноват в том, что он себе навыдумывал. Он думает, что я люблю Веронику, и этим отнимаю ее у него. Мы же все время вместе, больше всего проводим времени. Даже Валентина Антоновна без злости, по-доброму говорит «жених и невеста». Никак на это не реагирую, чтобы не обижать Веронику. Ей нравится так думать, хотя она куда больше на сестру старшую смахивает, опекая меня все время. Мне с ней тяжело, порой бывает ужасно скучно, куда интереснее с Богданом. Но с ним теперь и не поговоришь нормально, все какие-то намеки. И смотрит зло так, глаза черные совсем делаются, даже не карие уже. Я бы боялся его, если бы не знал, что он мне ничего не сможет сделать. А что он может? Он же и ударить меня не решится — на голову то выше! Как ребенка бить. Я для всех — вечный ребенок… и особенно для мамы. И останусь им навсегда, наверное… Кто-то сказал, не мне, а за спиной, что я никогда не вырасту, не изменюсь, буду таким всю оставшуюся жизнь. Кто-то еще говорил, что я умру скоро. Может — тем лучше, все вздохнут облегченно. И отец и Богдан. Вероника поплачет и забудет, поймет, что не любила меня вовсе. А мама… думать страшно. Но она же знает об этом… Или нет?
Чего эта Вероника вообще добивается? Чего она хочет? Ну, окончим мы школу, поженимся и… что? Как она себе это представляет?! Это не то, что ей нужно, всю жизнь мне пуговицы на пальто застегивать. Она же дура романтическая, мечтает о принце из своих бульварных романов на самом деле. Только воду мутит, только портит нашу дружбу своими глупостями. Я скучаю по тому времени, когда мы были просто друзьями, неразлучной троицей. И ничего между нами не стояло…
Дальше шла зачеркнутая строчка и еще несколько. Как догадалась Нина, их он подписал после того разговора.
Не знаю, как это воспринимать. Как шанс сбросить с себя эту историю? Но они же мои друзья, самые близкие, я же не смогу без них… Или смогу?
Нина поспешно закрыла тетрадь и положила ее на место. Этого вполне было достаточно.
Их последний вечер в этой квартире. Утром уже поезд, который умчит их в новую неизвестную жизнь.
Константин лег пораньше, а Нина все никак не могла успокоиться, все прощалась. Перед тем, как все-таки отправиться спать, она заглянула к Илье.
Мальчик стоял у окна со снятыми шторами и задумчиво смотрел, как осенний ветер кружит в воздухе листья. Его профиль, окрашенный теплым светом фонаря с улицы, казался каменным ликом статуи. К нему такому Нина даже подойти боялась, но все-таки сделала это. Она осторожно обняла сына за плечи и зарылась лицом в его волосы.