— Почему время так любит издеваться над нами? — задумчиво проговорила она, — когда нам хочется уйти, оно тянется невыносимо долго, когда хотим остаться — ускользает… Оно словно делает короче или длиннее свой ход, чтобы нам досадить.
Она не знала, зачем говорит это, но в последнее время она часто говорила то, что раньше жило только в ее мыслях.
— А может быть мы сами хотим себе досадить? — откликнулся Илья. В зыбком сумраке тлел огонек на конце его сигареты. Мила боялась курить здесь, так близко от дома, как будто кто-то может увидеть ее за этим занятием и доложить Андрею. Или матери. Кому-нибудь, кто станет отчитывать ее.
— О чем ты?
— Времени нет. Мы сами его придумали, сами удлиняем, сами укорачиваем, сами заставляем себя уходить, когда не стоит, — пояснил он.
— Ты можешь говорить так, потому что ты принадлежишь себе, — вздохнула девушка, — для меня не существует «я хочу». Есть — «я должна».
Они свернули в небольшой облысевший с приходом осени сквер и присели на лавку. Кругом лежали листья, которые никто почему-то не потрудился убрать. Мила стала расталкивать их в стороны носком ботинка, чтобы увидеть то, что под ними скрывается. Ей казалось, что там что-то скрывается. Украдкой она поглядывала на Илью — открыто смотреть в его сторону она не решалась, ей казалось, что есть что-то преступное в том, чтобы внимательно разглядывать человека.
— Я всегда чувствовала себя виноватой за то, что я живу, — пробормотала она, — перед матерью, перед всеми окружающими, перед Андреем…
«Боже! Что же я говорю!» — в ужасе думала она, испугавшись собственной откровенности. Она ведь никому раньше этого не говорила, даже Андрею в лучшие годы их отношений. Она боялась, что он не поймет ее, отвернется, старалась казаться ему другим человеком, словно его мог смутить вид ее вывернутой наизнанку души. Не говорила, потому что никто не хотел ее слушать.
— Как знакомо, — грустно улыбнулся ее спутник, распаковывая новую пачку сигарет, — я тоже. Как ты думаешь? Это мы с тобой неправильные, или все-таки все окружающие люди? — он внимательно посмотрел на Милу с каким-то очень хитрым выражением. Девушка поймала этот взгляд и очень засмущалась. Она торопливо пожала плечами и кивком головы указала на сигареты.
— Можно?
Илья дал ей закурить. Она думала об Андрее, о его болезненной реакции на любые проявления вредных привычек.
«Что мы делаем вместе восемь лет? — пронеслось в голове у девушки, — мы же не любим друг друга. Любовь — это что-то другое, любовь — это когда никто лучше этого человека тебя не поймет. Чтобы ты не делал, каких бы ошибок не совершил, тебя никогда не станут осуждать и примут любым. Тебе никогда не придется врать, никогда не придется что-то скрывать — будь это поступки или чувства. Там, где есть ложь — нет места любви. А мы врали друг другу с самого начала…»
Она прикрыла глаза, наполняя легкие и свою душу горьким дымом. Илья осторожно тронул ее за плечо, заметив перемену ее настроения.
— Спасибо, — тихо сказала девушка, она хотела накрыть его руку своей, но пальцы схватили только воздух, — я очень тебе благодарна.
С одного короткого телефонного разговора и одного черного зонта началась их дружба. Мила вдруг совершенно случайно обнаружила человека, которого искала всю свою жизнь — который умел слушать и, что самое важное, — понимать. У них было столько общих проблем, что порой ей казалось, когда он рассказывал что-нибудь, что речь идет о ней самой.
— Не стоит…
— Правда, — Мила выдавила из себя улыбку, — ты как мой ангел-хранитель.
После этих слов Илья почему-то помрачнел. Некоторое время он молча курил, глядя в одну точку и девушка пыталась в тусклом желтом свете фонаря прочитать выражение, появившееся в его глазах.
— Когда-то Андрей был для меня чем-то вроде, — в конце-концов поделился он.
Мила вздохнула. Она вдруг почувствовала угрызения совести.
— Знаешь… — тихо начала она, — когда я сказала, что он рассказывал о тебе много, я соврала… Не знаю почему вдруг. Он вообще не любил вспоминать школьные годы. Это было табу.
Илья почему-то улыбался. Мила ждала совсем другой реакции — обиды, досады, злости. Но он словно и не удивился этим словам, как будто знал это с самого начала.
Только глаза его оставались по-прежнему грустными. Они были такими всегда, словно хранили на дне печаль всего мира и не могли доверить ее кому-то другому. Отчего небесный голубой цвет становился еще холоднее и неприкаяннее. Но это не мешало ему быть обладателем теплой и располагающей к себе улыбки: Мила была убеждена, есть в этом что-то ангельское, какой-то внутренний свет. Она легко готова была поверить в божественное происхождение своего недавно обретенного друга.