— Нигде нет вакансий, — быстро сказала Мила. Перспектива работать бухгалтером по ее университетской специальности казалась совсем безрадостной. Она получила такое образование только потому, что этого хотела мать. «Это престижная и востребованная профессия» — заявила она. Какое-то время назад она оканчивала тот же университет.
Миле было в сущности все равно тогда. Спорить было бесполезно и опасно для жизни. В детстве она мечтала стать художницей, и у нее неплохо получалось рисовать. В школе ее посылали на олимпиады, где она брала призовые места. И мать вроде бы была не против, пока не посмотрела на работы дочери, выполненные в сине-черных тонах. Все, что рисовала Мила, было окрашено всеми оттенками безысходности и пустоты: люди у нее выходили испуганными или расстроенными, фрукты и животные мертвыми. Мать испугалась, что девочку у нее отберут и засунут в сумасшедший дом, поэтому быстро пресекла это увлечение.
Мила не брала в руки карандаш уже около пятнадцати лет.
— Ты плохо искала, — заметила Елена Ивановна после некоторой паузы и поставила чайник.
Девушка не могла видеть ее лица, но чувствовала, что даже от спины женщины исходят флюиды недовольства. Это был дурной знак. Предстоит серьезная дидактическая беседа.
На какую же тему?
— Люда, — больше всего на свете Мила ненавидела эту вариацию собственного имени в устах матери, — ответь мне на пару вопросов.
«Началось» — стукнуло у Милы в голове.
Елена Ивановна обернулась к ней. Глаза ее метали молнии из-под густой идеально-ровной челки.
— В последнее время ты почти не бываешь дома. Я много раз звонила тебе днем и никто не брал трубку…
— Я спала…
— Не обманывай меня, — перебила Елена.
Она ждала откровенного признания. Так было всегда, сколько Мила себя помнила. Стоило ей в чем-то провиниться, на нее смотрели так, что она не только во всем сознавалась быстрее, чем спросят, но и жалела о том, что родилась. Впрочем, последнее с ней случалось довольно часто.
— Ты с кем-то была? — поторопила ее мать. Ей уже порядочно надоело ждать.
Засвистел чайник. Мила прикусила губы. В принципе ей не в чем было сознаваться, поскольку ничего преступного она не совершила. Илья был ее другом — первым, можно сказать, настоящим другом и к этому невозможно было придраться. Они не разу не обнимались даже за руки не брались, но матери то этого не объяснишь. Сразу же начнутся лекции о ее нравственности (точнее безнравственности).
По потерянному взгляду девушки Елена Ивановна все поняла сама.
— Ты была с мужчиной?
«Интересно, а что было бы, если бы с женщиной?» — усмехнулась про себя Мила. На самом деле ей не было смешно.
— Да, но он всего лишь мой друг.
Слово «друг» из ее уст звучало уже само по себе необычно и вызывало множество подозрений.
— Между мужчиной и женщиной не может быть дружбы, — сухо изрекла мать.
Они помолчали некоторое время — Елена с укором, Мила с содроганием, предчувствуя бурю, последующую после затишья.
— Шлюха.
Она догадывалась, что ее назовут как-нибудь так.
— О чем ты думаешь вообще!? У тебя же дочь!!!!
Мила краем уха слушала, что кричит Елена Ивановна, а сама неотрывно смотрела в окно, за которым ветви деревьев пригибались к земле под порывами ветра. Капли дождя разбивались о стекло, как прикосновения чьих-то пальцев. Кто-то замерзший и уставший летать в вечерних небесах хотел, чтобы его впустили в дом. Мила напротив мечтала, чтобы ее выпустили отсюда.
— Я вижу ее два дня в неделю, когда ты отпускаешь ее к нам, — тихо напомнила девушка.
— Да потому что ты не сможешь ее воспитать нормальным человеком! Ты сделаешь ее таким же моральным уродом, как ты сама! — ни одна ссора не могла обойтись без напоминания Миле о ее ужасных картинах и стихах, говоривших, нет кричавших о том, что ей самое место в сумасшедшем доме. Да лучше бы Елена туда ее засунула и успокоилась уже.
— А как же так вышло, что при твоем гениальном воспитании я — моральный урод?
Мила сама боялась собственной смелости.
Она резко встала, теперь они с матерью оказались одного роста и она могла посмотреть ей в глаза.
— Я ухожу, — заявила девушка, — слышишь, я ухожу!?
Она ринулась в прихожую.
— К своему любовнику!? Да кто ты после этого! Потаскуха! — выпалила Елена Ивановна, но потом смягчилась. — Люда, Люда! Одумайся!
— У моего мужа, значит, может быть любовница, а я такого права не имею? — из прихожей бросила Мила. Глаза ее горели, волосы упали ей на лицо, она дрожащими руками застегивала ботинки. Елена Ивановна нависла над ней, как тюремный надзиратель, настигший собравшегося бежать заключенного.