Все в порядке.
Выдалось самое жаркое лето на моей памяти. Даже ночью воздух не успевал остывать и стоял раскаленный и пылающий. От него кружилась голова и першило в обожженных легких. Я по многу раз за ночь вставал с постели, чтобы открыть или закрыть окно, включить или выключить вентилятор. Пытаться заснуть было все равно бессмысленно и, пожалуй, опасно для жизни, как, если бы вдруг вздумалось ночевать в сауне.
— Знаешь чего бы мне сейчас хотелось больше всего на свете? — хрипло и сонно спросила Света, отчего голос ее прозвучал непривычно томно.
— М?
— Броситься лицом в сугроб.
— В таком виде? — я намекал на ее наготу. Она лукаво улыбнулась и перевернулась на спину.
— Это не имеет значения, — сказала девушка, — главное — сугроб.
Мне определенно нравилась эта мысль. Я сразу же живо представил себе сияющие на солнце ледники, бескрайние снежные просторы с редкими замерзшими кустарниками, плотно вонзившими свои крючковатые корни в заледеневшую землю. Я даже забыл на какую-то долю секунды, что нахожусь вовсе не на краю света, а в распаленной как африканская пустыня Москве.
— Хорошая идея, — оценил я и снова включил вентилятор, чтобы он немного погонял по комнате горячий воздух.
— … или умереть, — сдавленно произнесла Света. Она лежала с открытыми глазами и они блестели в темноте так, словно она плачет.
— Нет. Оставь это, пожалуйста, — я наклонился над ней, чтобы заглянуть ей в лицо и провел ладонью по ее идеально гладкой коже, как у ребенка. Впрочем, для меня она навсегда останется ребенком, даже когда ее светлые волосы станут серебряными от седины. Если мы доживем до этого времени, конечно. Но мне хотелось верить, что доживем.
— Хорошо, — легко согласилась девушка и расслабилась. Она не могла спорить со мной, слишком сильным было мое влияние на нее. Теперь она старательно прогоняла прочь мысли о смерти, так часто посещавшие ее светлую голову.
Я взял прядь ее длинных белых волос, в темноте отливавших лунным серебром, и жадно вдохнул их аромат, мне казалось, что пахнут они арктическим холодом. Они были такими холодными и нежными на ощупь, как снег… Меня опьяняло это ощущение. Сводило с ума. Становилось еще жарче. Еще чуть-чуть и я сгорю заживо.
Я зарылся лицом в ее волосы. Света с готовностью прикрыла глаза и запрокинула голову, распаленная жаром того же порыва, что и я. Все ее тело напряглось в ожидании острой, болезненной нежности, я чувствовал это напряжение под своими пальцами, изучая каждый сантиметр ее гладкой горячей кожи.
Света издала сладострастный вздох, накрыла мою руку своей. Ее плотно сомкнутые ресницы слегка вздрагивали, словно две распятые булавкой, но еще живые бабочки.
Осознание того, что я с ней сотворил, обрушилось уже после, когда девушка расслабилась и потянулась, как кошка. Я почувствовал себя очень глупым и мерзким, но поздно было задаваться вопросами нравственности.
— Я люблю тебя… люблю… — прошептала она, — ты все, что у меня есть… Если ты меня бросишь, я умру… — и вот она снова говорит о смерти.
Света лежала, уткнувшись носом мне в плечо и ее волосы щекотали мне шею, разметавшись кругом, как шелковые ленты.
Я потрепал ее по пушистым светло-русым прядям.
— Я тебя не брошу, — пообещал я на свою беду.
Мы так и лежали, слушая, как переговариваются ночные птицы, как шуршат колеса автомобилей по шоссе и безмолвствуют звезды. Душный раскаленный воздух циркулировал в обожженных легких с трудом, словно был патокой.
— Как же я люблю тебя… Ну почему я так люблю тебя? — повторяла Света совсем без эмоций, но при этом по лицу ее стекали горячие ручейки слез, — это какое-то проклятие… Какой-то морок… Ну за что мне это? Я ведь ничего не могу с собой сделать… Я готова на все, ради этой любви… Я что угодно сделаю для тебя…
— Что угодно? — переспросил я зачем-то.
— Что угодно, — подтвердила девушка.
Мы сидели в битком набитой людьми электричке на польской границе, в городе Тирасполь и дожидались момента, когда до нас дойдет очередь проверки документов.
Все это время за окнами безостановочно шел снег — его мягкие хлопья кружились в прозрачном воздухе.
В вагоне было очень холодно, и все люди жались друг к другу, как большие нелепые птицы. Холод пронизывал насквозь, наполняя собой каждый сантиметр тела. Немели руки и ноги. Я уже плохо чувствовал пальцы правой руки, и это порядком выводило из себя. Впрочем, в состоянии я вообще был не лучшем: вся эта процедура проверки документов нервировала меня до невозможного. Я мечтал только об одном — поскорее уже исчезнуть отсюда.