Дедушка был добрым и мудрым. Люди приходили к нему за советом. Навсегда сохранила Эмма в памяти его советы и наставления, все сказки и легенды, которые он рассказывал ей.
Он знал столько чудесных историй про незапамятные времена, когда на острове еще не слыхивали о жестоком капитане Джеймсе Куке, приплывшем к этим безмятежным берегам на огромном корабле, о первых миссионерах с их скучными книгами и поучениями…
Дедушка учил ее гордиться и островной, и белой кровью, текшей в ее жилах… Нет, она ничего не забыла.
Эмма вспомнила амулет, маленький костяной рыболовный крючок, который был так дорог ей… Она никогда не расставалась с ним, пока не подарила его Гидеону в день прощания. Бедный дедушка, если бы ты знал, сколько испытаний выпадет на долю твоей любимицы!
Самым страшным было воспоминание об одной ночи — его она не могла вытравить из памяти, — когда рядом с ней на циновку улегся мужчина, которого она называла своим отцом.
Он тяжело дышал, и глаза его светились во тьме, как у волка.
— Это я, твой папа, тебе нечего бояться меня, — шептал он, и его мокрые губы слюнявили ее рот…
Когда она вспоминала об этом, у нее желудок сводило от страха и отвращения. Боже, как она молила его:
— Не надо, папочка, ну не надо, пожалуйста…
А он бормотал ей на ухо какие-то гадкие, липкие слова, смысла которых она не понимала, он шептал ее, что ей очень понравится то, что они сейчас будут делать, что она должна его слушаться…
— Что же ты делаешь, падаль! Свою дочь, ребенка… Ах ты, мерзавец!..
Отец поспешно отскочил от Эммы. Мать обрушилась на него с кулаками, била его по лицу, даже ударила фонарем.
Джек не остался в долгу, он привык поднимать руку на жену и делал это зачастую безо всякого повода, упившись, как свинья. Правда, в тот раз он действовал менее уверенно…
Именно тогда Эмма убежала из дома к дяде Кимо и тетушке Лео…
Дядюшка отвез ее в монастырь. Эмма была живым, непоседливым ребенком, и ей тяжек был казенный воздух сиротской школы.
Как ей было страшно остаться одной, без родных, во власти чопорных строгих монахинь! Как она вздрагивала в свою первую ночь в мрачном дортуаре, где стояло еще двадцать кроваток, и на каждой лежала чужая непонятная девочка. С каждым вздохом она словно теряла себя, свою индивидуальность. Теперь она уже не та, прежняя Эмма, у нее не осталось ничего домашнего, своего… Она теперь — одна из многих. У всех девочек — одинаковые бесцветные платья и общие книжки, все они вместе каждый день учат одни и те же уроки, обращают к Богу одни и те же молитвы хором, стоя на коленях, по очереди скребут горшки и кастрюли в огромной монастырской кухне, работают в саду…
Восемь лет провела она в монастырских стенах. Потом заболела мама — и ей пришлось оставить школу, не закончив образования.
В тот год она впервые увидела Гидеона. Ей показалось тогда, что она давно, с самого детства, жила в ожидании этой встречи. У нее прежде не было знакомых молодых парней, она никогда не ходила на танцы, не участвовала в деревенских праздниках. Честно говоря, она — боялась мужчин. Неясный страх, поселившийся в ее душе с той минуты, когда человек, называвшийся ее отцом, едва не изломал ей жизнь, сделал ее замкнутой. Но Гидеон был таким красивым, таким открытым, простодушным, что сердце ее мгновенно оттаяло и потянулось к нему. Как она тогда решилась первой подойти к нему? Бог подарил ей любовь. Зачем же он отнял ее так скоро, зачем разлучил ее с Гидеоном? Этого Эмма никак не могла понять. Если бы не Махеалани, во что превратилась бы ее жизнь, полная горечи и печали? «Милая моя девочка, ласковая моя малышка, в тебе одной — вся моя жизнь…»
— Вот и вся моя жизнь, — прошептала Эмма.
Пора было возвращаться из прошлого в настоящее.
Однако, Махеалани, казалось, не замечала ее отстраненности, с аппетитом поглощая снедь, разложенную на салфетке.
Боже, ведь она была еще меньше этой крохи, когда поняла, что не сможет больше называть этого человека своим отцом! Как он заставил страдать, какое страшное чувство вины легло тогда на ее плечи! Долгое время она считала, что мама рассержена на нее, что ее завезли так далеко в наказание.
«Эмма Калейлани, ты очень плохая девочка, вот ты какая! — говорила она затрепанной тряпичной кукле Еммелине, подаренной сиротам попечительским советом. — Если ты не исправишься, кукла Эмма, и не станешь вдруг очень хорошей, я отправлю тебя отсюда далеко и навсегда в какой-нибудь из детских приютов в Сан-Франциско. Там тебя заставят целыми днями стоять на коленях и молиться, молиться, молиться… и каяться в своих грехах. О, как ты станешь жалеть, что была плохой!»