Он грыз ногти и неотступно думал о том, как обходит его судьба, не указывает дорожки к тому, чего он жаждал больше всего на свете — благодатных и плодоносных имений в Малороссии, где яблоки растут на каждом дереве, а на берёзах висят калачики...
К службе своей Мирович относился неохотно — это же сколько лет надо прослужить, чтобы хоть чего-то добиться. Ему нужно всё, и теперь же, а не потом, в отдалённом будущем. Он и не пытался продвигаться по службе, не думал снискать покровительство старших по чинам. Он думал только о тех словах, что сказал ему его земляк, хитрый хохол Разумовский: «Хватай фортуну за чуб, и сам станешь паном». А как её ухватишь, если нет ничего: ни денег, ни связей, ни знаний. Даже немецкий язык он, бывши за границей, в самом Берлине, не смог освоить — не давалась ему наука, сколько он ни старался.
И он опять раздражался на отца — оставил его в бедноте, умер зарезанным в пьяной драке, вовсе не долго прослужив воеводою в Сибири. А ведь мог бы там сколотить состояние...
С офицерами своего полка Мирович не смог сойтись поближе, относился к ним свысока, презрительно. Он считал себя выше и знатнее. Разночинцы, своим трудом и честной службой завоевавшие положение, раздражали его. Ему надо было всё теперь, сейчас, или не надо уж ничего...
Его назначили в караул в Шлиссельбургскую крепость. «Тоже служба, — презрительно кривил губы Мирович. — Неделю стой в карауле в крепости, где и охранять-то нечего. Нешто полезет кто теперь сюда, когда выход открыт в Балтийское море. Кому понадобится заходить с Ладоги на Россию? И крепость теперь уж вовсе не крепость как бы, так, для отвода глаз, старая, древняя, когда-то твердыня, а теперь ради старых времён наряжают сюда караул, просто по традиции...»
В первый же раз, как он получил десяток солдат под свою команду с приказом стоять в карауле неделю, Мирович осмотрел крепость, нашёл её очень маленькою, убогою, хотя и закрывающую вход в Неву со стороны Ладожского озера.
Но кое-что странное заинтересовало его. В самой крепости как бы ещё одна крепость. Там несменяемая команда, с которой нельзя и сообщаться. Цитадель в цитадели. Подивился Мирович, и на том все его наблюдения закончились. Он отбывал свой караул в крепости как наказание, томился в ожидании, когда закончится неделя, ходил по казематам, прохаживался берегом Невы.
Скучно и уныло, если бы ещё не обеды и ужины у коменданта крепости, весёлого и гостеприимного Бередникова. У него иногда собирались и именитые гости, бывали люди из высшего общества. Но в таких случаях Мирович всегда скучал в уголке, стыдясь своих зачиненных сапог и изношенного мундира.
Сереньким октябрьским днём Мирович проверял посты у ворот, обходил от скуки башенные караулы. Зашёл и в кордегардию, узкую комнату в крепостной стене, и увидел на дощатом некрашеном столе полуштоф с наливкой и немудрящую снедь — капусту в деревянной миске, огурцы. Строго оглядел отдыхавших от службы солдат — без малого десяток. Все они сидели вокруг стола. При виде Мировича солдаты вскочили, и дневальный бойко отрапортовал, что солдаты отдыхают и все в казарме.
Мирович недовольно оглядел стол.
— По какому случаю? — строго спросил он, кивая на закуски.
— Барабанщик в отставку уходит, угощение выставил, — опять бойко отрапортовал дневальный.
Мирович строго кивнул, мол, продолжайте.
— Не побрезгуйте, ваше благородие, — пригласил и Мировича к столу барабанщик, крепкий седоволосый солдат, пьяно добрый и радушный.
Мирович от скуки присел за стол, хватил рюмку, поковырялся в капусте и отправился из кордегардии.
Вслед за ним вышел и барабанщик.
— Рад небось? — добродушно спросил его Мирович.
— Уж как рад, — радостно ответил барабанщик. — Поеду теперь домой, в деревеньку свою, мужицкую нужду справлять.
— Не жалеешь, что в отставку?
— А чего жалеть? Кабы в походе, кабы война, а то сиди тут да стереги бывшего царя...
Он спохватился, оглянулся. Но рядом никого не было.
Мирович насторожился.
— Как это бывшего царя? — исподлобья глянул он на барабанщика.