Пётр, стоя позади свиты, одобрительно покачивал головой. Из такой двери можно выйти только при очень сильном желании, да и то одному вряд ли возможно справиться со всеми этими замками...
Позади других он вошёл в камеру узника. Свита расступилась, пропуская вперёд императора.
Каменный мешок — узок и длинен. Почти шесть метров в длину, три — в ширину, пополам перегорожен тесовой ширмой. Сводчатый потолок, побелённый простой извёсткой, нависал над камерой. Слева зеленели изразцами своды высокой печи. Топки здесь, в камере, не было — топили из сеней.
Вправо от ширмы, перед узким, как бойница, и низким окном, забранным толстой кованой решёткой и забрызганным чёрной краской, стоял крепкий тяжёлый дубовый стол, ничем не покрытый. На нём в простом жестяном шандале горели две свечи, узкие и длинные. Вдоль стола шла широкая тесовая лавка, прикрытая рогожей, на столе лежали толстые, в телячьих переплётах, с серебряными застёжками книги, древнего, старого письма, — все сплошь божественные: Часослов, Четьи-Минеи, молитвенники.
В камере не было никого.
Вся свита столпилась у входа, рассматривая это убогое, неказистое жильё. Бросали взгляды в угол, видный из-за перегородки, и тут же отводили — в полу виднелась дыра, прикрытая тяжёлой доской.
Тут же к стене прибит был жестяной небольшой умывальник с носиком и стояла деревянная бадья.
— Григорий, выдь, — постучал в тесовую стенку ширмы комендант. За ширмой завозились, скрипнули доски и послышались мягкие шаркающие шаги.
Перед свитой и императором предстал арестант, император Иоанн Шестой, безымянный узник, восемнадцать лет сидящий в этой темнице.
В тусклом свете свечей и едва пробивающегося из узкого окна дневного света предстал перед ними молодой человек в белой рубахе, видно только что надетой и ещё не обмятой, завязанной тесёмками у шеи. Поверх рубахи был наброшен старый зипун со сборками на плечах. Ноги в серых старых солдатских штанах сунуты в разношенные и обрезанные сверху сапоги. Голову узника прикрывал кусок чёрной материи...
— Пусть откроет лицо, — шепнул Пётр по-немецки рыжему, веснушчатому барону Унгерну, игравшему роль главы в этой маленькой экспедиции.
— Открой лицо, — передал Унгерн жавшемуся у дверей капитану Власьеву, сторожившему узника.
— Григорий, — несмело сказал Власьев, оробевший в присутствии гостей, — лицо открой, разрешаю...
Белая, почти прозрачная рука с тонкими длинными пальцами потянулась к материи и медленно-медленно, словно давалось это с трудом, стянула чёрную ткань с головы. Большие, навыкате, голубые глаза заморгали, с робостью и дикостью разглядывая гостей, бледное, почти прозрачное лицо вспыхнуло ярким румянцем и вновь залилось смертельной бледностью. Высокий лоб скрывали редкие белокурые волосы, слегка вьющиеся и подстриженные до плеч. И только яркие, красные, полные чувственные губы выделялись на этом мраморно-белом, почти прозрачном лице. Редким рыжеватым волосом зарос длинный белый округлый подбородок, да на короткой верхней губе пробивался рыжеватый пушок.
Иоанн стоял несмело, придерживаясь рукой за край стола и разглядывая гостей.
Как молния пронзила Петра дикая нелепая мысль — одно и то же лицо, словно бы он смотрел в зеркало. Только моложе, без кровинки в лице, да светлее волосы и более выпуклы, более ярки голубые глаза, серенькие и невзрачные у Петра. Переодеть этого узника в его императорскую одежду — и их нельзя будет отличить друг от друга.
Он исподтишка бросил взгляд на свою свиту. Заметил ли кто-нибудь это небывалое сходство? Пётр ещё более ссутулился, надвинул поглубже треуголку, которую так и не снял на входе, и отвернулся к стене. Нет, как будто никто ничего не заметил. Да и возможно ли...
От волнения у Петра вспотели ладони, и он старательно вытирал их о мундир, забыв, что должен хотя бы поговорить о чём-то с узником...
Корф между тем участливо расспрашивал арестанта, как с ним обходятся, спросил, узнал ли тот его? Узник тоскливо и дико качнул головой, просиял радостью узнавания, но тут же снова замкнулся в себе и тихонько, едва пробившимся юношеским баском сказал:
— Сижу, темно, душно, как в могиле. Солдаты шепчут, дым пускают, колдуют...
Он опустил глаза, опасаясь, что сказал не то, мучительно краснея, и поднёс белую, почти прозрачную руку к подбородку.
Всего через три месяца, в самую чёрную годину своей жизни, вспомнит Пётр это беломраморное лицо, эти выпуклые голубые глаза, эти полные, красные, чувственные губы и задрожит. Он станет бояться этого призрака. Заплачет горькими слезами и схватит чашу с вином, чтобы запить это страшное видение, этот неотвратимый призрак тоски, отчаяния и боли...