Боже мой, тысячи случайностей составляют жизнь человеческую, случайности окружают самых высокопоставленных лиц. Что, если бы Пётр Третий догадался поставить часовых у ворот Петергофской загородной резиденции? Он, правда, назначил комендантом резиденции Измайлова, издавна недоброжелательного к Екатерине. Тот шнырял по дворцу и парку, неукоснительно смотрел за пленницей, но в ту ночь спал как убитый, выпив за ужином крепкого пива. Что, если бы он увидел, что к петергофскому Монплезиру подъезжает простая коляска, если бы он захотел узнать, почему в такой неурочный час младший офицер добивается свидания с императрицей?
Дворников-стражей и вовсе нет в Петергофе, военные часовые не выставлялись, полицейские чины не наряжались на службу ко дворцу.
Орлов вошёл, никем не остановленный, никем не замеченный. Его встретил лишь Шкурин да Шаргородская, верные и преданные слуги Екатерины.
Что, если бы Шкурин переметнулся на сторону императора, что, если бы Пётр вздумал подкупить его, дал бы ему больше, чем давала Екатерина? Что, если бы Шаргородская стала шпионкой императора? Нет, Пётр об этом и не подумал, он никогда не отличался предусмотрительностью...
Она едет в неизвестность, в казармы к солдатам, которые, возможно, и верны присяге императору. Да, они недовольны, да, Орловы подготовили многих из них и подкупом, и разговорами. Но какова цена той случайности, которая может остановить всё, кто тот человек, из-за которого всё полетит прахом?
Она сжала в руке маленький медный грошик, данный ей юродивой. «Царь на коне» — так говорила она, эта юродивая. Не должно быть никаких случайностей, вернее, все случайности должны сложиться в одну большую случайность, по которой предписано, по велению судьбы, ей, Екатерине, бесприданнице из нищего немецкого рода, стать великой государыней...
Лошади остановились. Екатерина выглянула из кареты, страшась увидеть посланных за нею солдат, страшась увидеть людей, исполняющих приказ арестовать её. Но посреди дороги в дрянной коляске сидели два офицера. Один из них соскочил с козел и уже бежал к ней. Она узнала милую русую голову Григория и едва не задохнулась от плача. Теперь, рядом с ним, она уже не боялась ничего.
Он прижал её к сердцу, и Екатерине достаточно было одного его слова:
— Поехали!
Радость всколыхнулась в ней волной. Он здесь, он не оставит её в эту трудную минуту. Она опустила за корсаж грошик, который всё ещё сжимала в руке.
Фёдор Барятинский пересел на козлы, Григорий уселся с Екатериной в коляску.
— Мы за вами, — крикнул Алексей Орлов.
Но ехать так скоро, как бежали свежие лошади Григория, его коляска не могла.
Четверо в коляске — Григорий, Екатерина, Фёдор Барятинский на козлах вместе с кучером — понеслись к Петербургу. Оставалось каких-нибудь пять вёрст.
Екатерина подняла сияющее лицо к Григорию — с ним здесь, рядом, ей не страшно ничего. Красивый, удалой, молодой, молодецкий — Боже мой, как она любила его сейчас, как гордилась им, как летело её сердце. Его молодецкая удаль, его бесстрашие и отвага вселили в неё безумную смелость, и появилась вдруг мысль, что теперь никто не сможет ей помешать. Он был с ней, он в самый трудный час выехал к ней навстречу, он рисковал головой, сбежав от соглядатая Перфильева, он спешил к ней... Она рыдала в душе от радости, радостного предчувствия, но лицо её оставалось спокойным и торжественным. Все свои слёзы она пролила в душе.
Она оглядела себя — ну и вид. В пыли, с кое-как сколотыми чёрным бантом волосами, в смятом траурном платье, в сбившейся на сторону шляпе. Она как могла привела себя в порядок. И снова сжалось сердце — что ждёт её в солдатских казармах — слава или эшафот, царский престол или смерть? Но рядом с Григорием не страшна ей никакая смерть. Умереть рядом — это ли не славный конец?
У Калинкиной деревни, где начинались слободы Измайловского полка, Григорий выскочил из коляски и побежал вперёд. Екатерина ахнула — значит, ничего не готово, всё делается вот сейчас, в эту минуту. Похолодели руки, в тонкую нитку сжались губы.