После падения монархии матросы вообще озверели. Они убивали своих офицеров, издевались над их семьями. Доблестным офицерам флота Российского разбивали головы, топили в прорубях.
Рассказывали, что Дыбенко, возглавивший Центробалт, вместе со своим соратником и собутыльником Раскольниковым катались на лошадях по офицерским трупам. Они считали офицеров и членов их семей врагами народа.
И вот теперь эти «борцы за народное дело» расстреливали свой народ, тех рабочих, от имени которых они захватили власть.
Люди падали, сраженные пулеметными очередями. Растерянные живые бросились врассыпную. Виктор с Александром успели нырнуть в какой-то подъезд и от волнения долго не могли прийти в себя.
Домой они попали только к вечеру, потрясенные увиденным. Отец уже успел вернуться с завода. Увидел детей, побледнел, все понимая, и сказал:
— Сейчас смутное время, дети. Мы, может быть, чего-то не знаем и не можем судить, кто прав, кто виноват. Поэтому дайте мне слово, что не будете сейчас вмешиваться ни в какие политические
игры. Вам еще и по возрасту трудно разобраться во всем. Вот вырастите — тогда другое дело. Дайте мне слово.
Вытянув из сыновей обещание, отец пригласил их ужинать. Вид у них был неважный. Хорошо, что Мария Степановна в этот вечер была на дежурстве.
Вскоре и вовсе наступило жуткое время. Начались аресты. Многие даже не знали, за что их забирают. Людей увозили и запросто расстреливали, как врагов Советской власти. Под эту категорию попали не только владельцы предприятий, магазинов, деревень, но и просто мало-мальски состоятельные люди.
Бориса Ермолаевича пока не трогали, но уплотнили, вселив две семьи и оставив хозяевам только две комнаты на четверых. От домработницы пришлось отказаться. Во-первых, потому, что заводы почти не работали, и Борис Ермолаевич не получал жалованья. А во-вторых, держа домработницу, можно было прослыть эксплуататором. А эксплуататоров уничтожали как класс.
Став почти безработным, Борис Ермолаевич чаще дышал свежим воздухом, прогуливаясь возле дома и обсуждая с соседом, инженером Бережным, создавшееся положение. Говорили тихо, чтобы не привлекать внимание окружающих.
— Вы понимаете, — горячился Бережной, — нас уплотнили, подселив какого-то матроса с женой. И теперь у нас не жизнь, а ад. Вы себе не представляете, что творится на кухне. Теснота, шум. Матрос почти всегда пьян и шумит на весь дом. Жена его развешивает белье на кухне. Стараемся туда не выходить. Но еду готовить надо?
— Боюсь, что скоро в этом не будет необходимости, – задумчиво вздыхает Борис Ермолаевич.
— Почему?
— Во-первых, нас с вами в любой момент могут забрать как «ржавых интеллигентов», а на том свете можно обойтись без пропитания. Во-вторых, если и не заберут, то питаться скоро будет нечем.
— Почему?
— Потому что все хозяйство в стране разрушено. Никто ничего не производит. Вы обратили внимание, сколько сейчас выдают граммов хлеба на человека? Распределят старый урожай, доедим, а дальше что? Будет ли уцелевший крестьянин сеять следующей весной в таких условиях? То ли бандиты потом отберут хлеб, то ли большевики со своей продразверсткой, — какая разница?
— Что же нам делать?
— Я думаю, надо уезжать за границу.
— Как уехать? Ведь мы же россияне в двадцатом колене! И теперь бросить Родину?
— Да, мы россияне, но в этих условиях нам не выжить. Как это ни больно, но надо уезжать. Я еще за сыновей беспокоюсь. Им необходимо дать образование, а здесь это в данное время невозможно. Кроме того, я боюсь, чтобы они по молодости не влезли в политику ни за ту, ни за другую сторону.
— Но как же так. Здесь у нас свое жилье. А там надо будет где-то устраиваться.
— Конечно, тяжело расставаться с Родиной. Но я думаю, что это не надолго. Разберется народ с этой смутой, и мы еще вернемся. А пока и за границей сможем устроиться. Мы с вами люди образованные, имеем хорошую специальность. Думаю, бог нас не обидит.
— А я все-таки останусь. Не могу бросать родной кров и все нажитое.