— Верите, люди добрые, шо у городе творится. Люди мрут як мухи. Какая-то испанка всех косит, — объявил он народу.
— Та шо это за баба така испанка-германка, шо мужики с ней зладить не могут?
— Та кака баба, кобель ненасытный. Тебе только бабы и снятся. Не баба это, а эпидемия. Всех косит, никого не жалеет, даже власть. Говорят, что этот, Яков Свердлов, шо теперь власть, тоже от нее вмер. Если уж она даже власть стороной не обходит, то нам и подавно может от нее достаться. Так шо сидите, люди, в хатах и никуда пока не езжайте.
Самому же Загоруйко избежать «испанки» не удалось. Через несколько дней заболел он сам, а следом жена и трое сыновей. Узнав об этом, Федька Рыжий собрал срочно свою команду.
— Люди, над советской властью нависла серьезная опасность. Эта недобитая контра Загоруйко специально встречался с жителями, чтобы их заразить и тем самым подорвать в нашем селе рабоче-крестьянскую власть. Надо принимать срочные меры.
— Арестовать его, — раздались голоса.
— Вы в своем уме? Пройдем арестовывать и тоже заразимся. А он именно этого и добивается. Но мы не допустим, чтобы какой-то Загоруйко вредил нашей рабоче-крестьянской власти. А ну, пошли!
Федькина команда подошла к хате Загоруйко. Время было вечернее, и вся семья была в хате.
— Люди, тащите солому и обложите хату. Особенно побольше под окна и дверь.
— Хорошо бы дверь подпереть.
— И то дело. Возьми дрын да подопри.
— Все готово? Поджигайте и отходите.
Время было сухое, и хата запылала быстро. Когда в окнах появлялся кто-нибудь из больных, пытавшихся выбраться наружу, Федька расстреливал их из револьвера. Этот револьвер, выданный Федьке для защиты советской власти, делал свое дело. Вскоре все было закончено. Люди были расстреляны и сожжены вместе с хатой.
Федька был доволен. Он не позволит никакой «гидре контрреволюции» выползти на вверенную ему территорию. Над сельсоветом Федька вывесил плакат «Да здравствуют бедняки! Вся власть бедным!».
Люди ходили и посмеивались:
— Выходит, чтобы получить власть, надо сперва пропить имущество и стать бедняком? Нет уж, лучше не иметь такой власти и оставаться зажиточным.
Но вскоре стало не до смеха. Из города прислали отряд для проведения продразверстки. Солдаты во главе с Федькой ходили по дворам и именем революции отбирали у людей потом и кровью выращенный урожай. А что потом сеять? Что кушать до нового урожая? Это новую власть не интересовало.
— Проявляйте революционную сознательность. Стране нужен хлеб. А кто его выращивает? Вы. Так у кого же брать, как не у вас?
— Так крестьянин всю жизнь хлеб выращивал, но даром никогда не отдавал, а продавал. Но твоя власть, Федька, ведь у нас не покупает, а отбирает. А отбирает у людей силой только кто? Бандиты. Выходит, что твоя власть тоже…
— Но, но, разговорчики, — горячился Федька и хватался за револьвер, — вы мне бросьте разводить тут контрреволюционную пропаганду. Понимать надо, что в стране военный коммунизм.
— Что-то нам непонятно, Федька.
— Я вам не Федька, а товарищ Рыжов.
— Ну, хорошо, пусть будет Рыжов. Только нам все равно непонятно, дорогой товарищ. Вот большевики говорят, что хотят построить коммунизм, и тогда все будут равны, и будут хорошо жить. Теперь ты говоришь, что в стране сейчас коммунизм и у людей весь урожай надо отобрать. Люди станут равны, все станут одинаково бедными, но жить–то от этого лучше не станем. Может, лучше не отбирать и жить без коммунизма?
— Да как ты не поймешь, дурья башка, что сейчас военный коммунизм.
— Военный? А когда же будет гражданский?
— Вот разобьем всю контру и начнем строить гражданский.
— Сколько же времени вы ее еще бить будете? Год? Два? Три? А у нас один раз урожай отберут, другой. А потом ни пахать, ни сеять никто не захочет. Да и некому будет, все с голоду перемрут.
— Ты меньше болтай. Давай лучше мешки таскай.