— Как это?
—Случилась дурацкая история. Главное, начиналась совсем обыкновенно. Одна лаборантка начала мне глазки строить, а я внимания не обращал. Она была не совсем в моем вкусе. Но она начала ко мне липнуть. И, в конце концов, я не выдержал и согрешил пару раз.
— И что, за это сажают?
— Не сразу. Дело в том, что я занимаюсь наукой, вернее, занимался. Времени нет на всякие шуры-муры. А она начала намекать, что нам пора пожениться. Я ей говорю, куда так спешить? Она продолжает настаивать. И тут я заподозрил, что ее больше интересует моя жилплощадь. Когда я заявил, что жениться пока не собираюсь, она побежала жаловаться в партячейку. Дескать, я ее соблазнил и бросил. Меня вызвали на партячейку и начали стыдить. Мол, пролетарский храм науки нельзя превращать в бордель, и если я уж соблазнил бедную девушку, то обязан на ней жениться.
— Помилуйте, разозлился я, мы согрешили по обоюдному согласию, и я вовсе не обещал на ней жениться. А если вы так принципиально ставите вопрос, то ведь и большевики не являются образцом в плане морали.
— Кого вы имеете в виду, — насторожились члены ячейки и подозрительно оглядели друг друга. Они, видно, думали, что я знаю об амурных связях кого-нибудь из них. Да лучше бы что-то про них знал. Но у меня был аргумент покрепче, и я сказал:
— Например, Владимира Ленина.
— Что???
— А судите сами. Если учесть, что он умер от сифилиса, то, очевидно, не от Надежды Константиновны он его подцепил.
— Как ты смеешь клеветать на вождя мирового пролетариата? Он умер из-за Фани Каплан.
— Вы думаете, что он вступал в связь с ней?
—Ты что, издеваешься? Какая связь? Пулями отравленными она стреляла.
— Извините, но в медицинских кругах другие сведения.
— Да тебя, интеллигент ржавый, к стенке ставить немедленно надо, — секретарь партячейки по привычке потянулся к воображаемой кобуре, видно, забыв, что время давно уже мирное и он не военный.
На другой день меня арестовали. Суда никакого не было. Очевидно, не хотели публично обсуждать причину смерти Ленина. Просто посадили в этот вагон, и вот я ваш попутчик.
Поезд прибыл, наконец, на какую-то северную станцию. Заключенных отконвоировали в лагерь, провели перекличку, присвоили номер отряду.
Старшим в отряде назначили этого бугая-верзилу. Профессора это покоробило.
— Подумать только. Что это за власть такая, если матерые убийцы ей ближе, чем честные образованные люди, — шепнул он стоящему рядом Петру.
— Профессор, лучше молчите. Язык ваш точно вас погубит, — тихо ответил ему Петро.
— А что? Мы ведь не на партячейке.
— До чего вы наивны. Кто-нибудь шепнет о ваших разговорах начальству, и припишут вам «антисоветскую пропаганду с целью поднять восстание в лагере». И шлёпнут. Оружие у них всегда под рукой, не то, что у вас в институте.
— Как это шепнет? Это же аморально.
— Вы, профессор, как с Луны свалились. Тут у них шептунов полно, специально сексотов держат.
Отряд отправили в барак, зэки начали занимать койки и укладываться спать. Но в бараке было так холодно, что уснуть было невозможно. Люди лежали и ворчали.
— И почему в бараке так холодно? Не топят, что ли?
— Не топят. Говорят, некому котельную обслуживать.
— А что ее обслуживать, — вмешался в разговор Петро.
— А ты, что ли, можешь?
— Делов-то! Подумаешь, наука большая.
Утром за Петром пришел военный и отвел к начальнику лагеря.
— Ты, говорят, в котельном деле разбираешься?
Быстро же слух дошел, подумал Петро.
— Разбираюсь немного, — скромно ответил он.
— Так ступай в котельную, попробуй разобраться.
Котельная оказалась большой, но запущенной. Петро проверил оборудование, затопил топку. Не выходил из котельной, пока в бараки не пришло тепло. Что-то приспособил, что-то переделал, усовершенствовал.
Жизнь лагеря пошла совсем по-другому. В бараках люди могли согреться, просушить одежду. И в кабинетах начальство от тепла вроде бы немного подобрело.
ГЛАВА 5.
А в колхозе после ареста Петра дела пошли плохо. За техникой никто не умел так ухаживать, как Петро. Люди начали ворчать.