Он спустился в подсобку, остановился рядом. Задрал пальцами мой подбородок.
– Видишь, Виви, я пытался по-хорошему, – сказал Рован, убирая пальцем слезу с моей щеки. – Будешь сидеть тут тихо и не высовываться. Если не послушаешься – сломаю хребет. Всё понятно?
Я поспешно кивнула, с трудом сдерживая накатившиеся рыдания, пока он связывал мне руки и ноги.
– Ну, тише-тише, маленькая моя…
Рован резко оборвался на полуслове. Сверху раздались звуки – полиция выламывала дверь. Выругавшись, он тут же поднялся наверх и прикрыл за собой дверь.
Когда Рован ушёл, я тут же рванулась к двери. Она не была заперта. Руки задрожали. Выходить было слишком рискованно.
Я осторожно приоткрыла створку, вглядываясь через щель. Полиция должна помочь. Она должна. Должна справиться.
Краем глаза я заметила его силуэт с верёвкой в руке. Проследив за ней, я с ужасом поняла: она была привязана к клапану баллона.
Тот самый баллон… который Рован недавно оставил в гостиной.
Нет... Это ловушка.
Дверь наконец выломали. Полицейские ворвались внутрь.
Он дёрнул верёвку. Газ зашипел, вырываясь из баллона молочным облаком. Первый коп влетел в дом – и в тот момент Рован чиркнул спичкой.
Ударная волна швырнула полицейского о стену. Второй рухнул на пол – загоревшийся рукав куртки вспыхнул, как бумага.
Рован отпрыгнул за угол, но я видела, как искры опалили его брюки. Лёгкий звон в ушах, едкая гарь в носу – всё напоминало о близости взрыва. Он покашлял, вытер сажу с лица тыльной стороной ладони – всё шло по плану.
Воздух дрогнул, стены сотряслись – и в следующий миг мир превратился в ад.
Второй офицер успел вскрикнуть, но было поздно. Огонь охватил его руки – кожа почернела, тут же покрываясь пузырями. Полицейский бился, шлёпал ладонями по лицу, но пламя уже пожирало ткань формы, обнажая обугленное мясо. Крики были похожи на визг скота на бойне – дикий, бессвязный, полный невыносимой боли.
А потом появился Рован.
Он шагнул сквозь дым, держа в руках тот самый топор – тяжёлый, с зазубренным лезвием, покрытым ржавыми пятнами. Глаза блестели – как у голодного зверя.
Первый офицер ещё дёргался, когда Рован подошёл к нему.
Удар.
Коп лежал без сознания, но живой. Рован поднял топор – и ударил снова. Лезвие вошло в основание черепа с глухим стуком. При втором ударе он рванул на себя – с хрустом вырвав осколок черепа. Через зияющую дыру проглядывало серо-розовое месиво. Рован ковырял лезвием, выскребая мозговую ткань, и она падала на пол комками.
Второй, обгоревший, полз к выходу. Рован догнал его, пнул в спину – и всадил топор между лопаток. Тот захрипел, захлёбываясь кровью – умирал слишком медленно. Тогда Рован достал нож и перерезал горло.
Топор снова взметнулся – и обрушился вниз, прямо в поясницу. Хруст, вопль, лезвие пробило плоть, застряв в позвоночнике. Рован дёрнул – рёбра хрустнули. Туловище переломилось, держась на лоскутах. Он пнул ногой, добивая – и тело развалилось на части.
Рован мягко улыбнулся.
Сквозь дымовые клубы, он топтал кровавое месиво, методично вгоняя топор в уже бесформенное тело. Каждый удар сопровождался мокрым хлюпаньем.
Запах стоял невыносимый: медная вонь крови, палёное мясо, и сквозь дым – терпкий аромат его одеколона.
Кровь. Её было слишком много. Алая жидкость заливала пол, брызгала на стены, капала с потолка.
А Рован тем временем напевал – что-то весёлое, бодрое. Словно рубил не людей, а дрова.
И тогда я поняла. Дверь в подсобку была приоткрыта не случайно. Он хотел, чтобы я видела. Чтобы знала: бежать некуда.
Я больше не могла смотреть. Глаза слезились от едкого дыма. Зажмурилась, свернувшись на ледяном полу. Разрыдалась. Страх сдавил горло.
Никто не поможет мне. Никто не спасёт…
Я потеряла счёт времени. Хотела бы закрыть уши – не слышать ужаса за стенами. Но руки были плотно связаны.
Крики стали невыносимыми. Горловыми. Надрывистыми. Меня пробила дрожь. Я снова закрыла глаза, стала считать про себя. Глотала слёзы, запястья жгло острой болью. Досчитала до четырёхсот семи, стараясь не слушать жуткие звуки за дверью.