Рован властно схватил меня за подбородок, вынуждая повернуться к нему.
– Я мог бы прибить твои веки к столу. Мог бы вставить под ногти иголки. Или разрезать внутренности на части. Но я не делаю этого. Потому что я – не они.
Голос стал почти ласковым.
– Я даю тебе чистую одежду, ночлег и свежую еду. Перевязываю рану. Даже книги предлагаю, – он отпустил меня, блуждая стеклянными зрачками по краям ванны. – Разве это не заслуживает благодарности?
Вопрос прозвучал риторически, с лёгкой тенью насмешки. Поборов панику, я легонько коснулась предплечья Рована. Нужно играть. Заставить его поверить. Сжав зубы, прошептала:
– И я благодарна за это. Правда, – опустила голову, пытаясь найти нужные слова. – Ты ведь хороший человек, Рован. Совсем другой… не такой, как другие. Но мне тяжело тут… Я… была бы ещё сильнее благодарна, отпусти ты меня домой…
Рован резко повернулся ко мне. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, а затем он медленно произнёс:
– Достаточно лжи. Тебя это не красит. Единственное, за что ты была бы благодарна, Виви, – это за то, чтобы меня посадили на электрический стул как можно скорее.
Рован вышел из ванны. Я молча наблюдала, как капли воды стекали по обнажённому телу. Он подал мне руку, помогая подняться.
– Ты постоянно думаешь о побеге. Но что, если сбежав от меня, ты вдруг осознаешь, что мир, к которому ты так стремишься, вовсе не такой уж и дружелюбный?
Рован окинул меня насмешливым взглядом. Хоть его глаза не опускались ниже моего лица, я как можно быстрее притянула к себе махровое полотенце.
– Возьми пока мою рубашку. Завтра съезжу в город и куплю тебе пару вещей.
Рован планировал моё похищение заранее. Еды и бытовых приборов было достаточно, но одежды – нет. Не специально ли он оттягивал с последним? Хотел видеть меня в своей одежде? Или чтобы я чувствовала унижение, стыд?
– Никто не должен жить взаперти. Это не жизнь, – я быстро натянула на влажные плечи мягкую ткань. – Человеку, как и любому другому существу, нужна свобода.
Рован быстро надел брюки, провозившись с ремнём.
– Как забавно ты говоришь о том, чего не существует, – он снисходительно улыбнулся. – Думаешь, выйдешь на так называемую «свободу» и обретёшь счастье?
Рован подошёл вплотную, не оставляя воздуха между нами. Его руки сомкнулись на пуговицах моей рубашки, не спеша застёгивая её.
– Для всех ты мертва. А люди, как ни странно, не любят, когда покойники оживают.
Говорить с ним было страшно. Но ещё сильнее я боялась гнетущего молчания.
– Что ты имеешь в виду?
Рован подцепил край одежды, вынуждая меня приблизиться.
– Ты ведь не глупая девочка, Виви. Сама рассуди: как будут смотреть на тебя родственники погибших? Их близкие умерли, а ты – выжила. Допустим, сбежала. И вот ходишь, ешь, пьёшь, пока их родные гниют в земле.
Он мягко заправил прядь мокрых волос мне за ухо.
– Знаешь, что они будут о тебе думать? Когда люди, к которым ты так стремишься попасть, обнаружат, что на тебе нет следов насилия… В лучшем случае ты прославишься в газетах как шлюха убийцы. А в худшем – станешь чуть ли не сообщницей. Поверь, у меня достаточно опыта, чтобы знать, о чём говорю.
Я сделала шаг назад – и тут же вздрогнула, упершись лопатками в ледяную стену.
– Это неправда.
Но Рован продолжил, будто не слышал:
– Люди будут перешёптываться за твоей спиной, ненавидеть, презирать. Ведь разве можно назвать жертвой ту, что осталась без единого синяка, м?
Я заставила себя смотреть ему в глаза. Даже если страшно. Это было как смотреть в лицо самой смерти. Нет – хуже. Рован был гораздо страшнее.
– Ты отрезал мне палец.
Он подмял меня под себя, окинув потемневшими глазами снизу вверх.
– Но этого недостаточно, – пальцы властно сжали мой подбородок.
Дыхание сбилось. Не знаю, сколько времени прошло между нами, но очень скоро Рован отпустил меня. Его мышцы напряглись, грудь тяжело вздымалась – будто боролся с чем-то внутри себя.