– Горько? – усмехнулся Рован. – Лекарства всегда такие. Выпей до дна – и полегчает.
У меня не было выбора. Пришлось допить всё, и он тут же забрал чашку из моих рук. На дне остался тёмный осадок. Его глаза внимательно изучали моё лицо.
– Хочешь чего-нибудь? – спросил Рован, словно пару часов назад не держал меня в подвале.
Мысли превратились в тягучий кисель. Свободы… я хотела свободы. Но просить её у него – всё равно что просить у смерти жизни.
– Чего-то сладкого, – буркнула я, надеясь, что Рован поскорее уйдёт.
Он кивнул и вышел из комнаты. Я с облегчением выдохнула. Веки слипались, тело трясло от лихорадки, сил не было совсем.
Не успела закрыть глаза, как дверь снова открылась. Рован стоял на пороге с небольшим тазиком воды и полотенцем.
– Нужно сбить температуру.
Он сел на край кровати, окунул ткань в прохладную воду и приложил её ко мне на лоб. Тело напряглось. Контраст между ледяной влагой и горячей кожей был болезненным и одновременно блаженным. Рован медленно вытер мне шею и запястья. Вся процедура дышала странной, извращённой заботой. Он ухаживал за мной с тем же вниманием, с каким коллекционер чистит редкую монету.
Через считанные секунды после этого Рован снова появился в дверном проёме.
– Не знал, какой ты любишь, но надеюсь, с чем-то из этого угадал.
Он присел на край кровати, разложив на одеяле плитки шоколада – молочного, горького и белого.
– Мне всё равно, какую, лишь бы без орехов, – отозвалась я, запоздало осознав, что могла прозвучать грубо, и тут же добавила: – Спасибо.
Рован развернул плитку молочного шоколада, отломил пару кусочков и протянул мне. Не знаю, сыграл ли голод со мной такую шутку или болезнь, но я съела всю плитку. Он лишь улыбнулся, наблюдая, как ко мне возвращается аппетит. И пододвинул новую кружку, но уже с чаем.
В конце концов, как удобно – сломать свою игрушку, чтобы потом выхаживать её.
Позже Рован принёс таблетки и стакан воды.
– Антибиотики, – коротко объяснил он, поймав мой вопросительный взгляд.
Я покорно проглотила их, пока Рован наблюдал за движением моего горла. Убедившись, что я ничего не спрятала за щекой, он забрал посудину из рук. Потом уложил меня, проверив, чтобы была полностью укрыта.
***
Рован не отходил от меня ни на минуту. Все дни, пока я болела, он был рядом. Приносил еду на подносе: лёгкие бульоны, овощи и фрукты. Кормил меня с ложки, если я была слишком слаба.
Обычно Рован садился с книгой, и каждый вечер читал мне вслух. Для таких вечеров он доставал очки из прикроватной тумбочки и сосредоточенно перелистывал страницы книг. Это были особенные дни. Странные. Я ловила себя на том, что жду Рована с лекарством или едой. Мой мир сузился до этой комнаты, до этой странной «заботы».
Его голос будто был создан для чтения. Рован делал паузы, менял интонации, вживался в диалоги героев. Мне не хотелось признавать, но несколько раз что-то внутри рвалось – попросить ещё. Это было предательством по отношению к себе, к той девушке в подвале. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что моё тело постепенно стало воспринимать этого монстра как источник безопасности и комфорта.
Обычно я засыпала под его голос, но спустя неделю мне стало лучше, и сон больше не приходил. В один из таких вечеров, Рован отложил книгу, снял очки и устало потёр переносицу.
Я прикрыла глаза, притворяясь спящей. Он потушил лампу и устроился в кресле напротив.
– Не спится, Виви?
Вздрогнула, не понимая, что выдало меня, и тут же открыла глаза.
– Почему ты не уходишь спать? – неожиданно для самой себя спросила я.
Так было проще. В темноте, не видя лица Рована, можно было представить кого угодно.
– Я остаюсь с тобой каждую ночь, Виви. На случай, если тебе станет хуже. Второй кровати здесь нет, так что приходится коротать время в кресле.
К своему стыду, я была благодарна. За то, что, несмотря ни на что, он не переступал черту между нами.
– Спасибо, – неуверенно отозвалась я, поудобнее устраиваясь на боку.
– Моя мать однажды тоже сильно заболела, – вдруг задумчиво начал Рован. – Все были уверены, что это обычная лихорадка…