– Виви, – хрипло отозвался Рован, – Я уже видел тебя. Всю.
Это напоминание сработало лучше любого приказа. Я медленно, с огромным усилием воли, опустила руки и повернулась к нему, позволив смотреть. Рован провёл взглядом от ключиц вниз, по рёбрам, к талии, бёдрам.
Я резко потянулась за платьем, пальцы вцепились в спасительный бархат. Быстро накинула ткань на себя. И в тот же миг Рован оттолкнулся от косяка и уверенными шагами подошёл ко мне сзади.
– Дай-ка, – его голос прозвучал прямо у моего уха.
Рован взял мои руки в свои шершавые ладони и мягко, но настойчиво опустил их вдоль тела. Затем его пальцы скользнули к застёжке на моей спине. Рован стоял так близко, что я чувствовала всем телом его тепло, слышала прерывистое дыхание. Медленно, растягивая удовольствие, Рован подцепил собачку замка и лениво повёл её вверх, заставляя меня прочувствовать каждый щелчок.
– Я срежу бирку, – выдохнул он и порылся в кармане.
Щелчок лезвия заставил меня вздрогнуть. Но, срезав бирку, Рован не отстранился. Кожа покрылась мурашками, когда я почувствовала холодную сталь у себя на спине. Что он собирается сделать? Разрезать ткань? Или… меня?
Сердце забилось чаще, и к горлу подкатил ком, но не только от страха. Где-то в глубине души пульсировало ожидание. Я ненавидела себя за эту искру любопытства, которую Рован так легко высек.
– Не бойся. Я не собираюсь сделать ничего плохого.
Одной рукой он притянул меня ближе, а другой – провёл лезвием не по ткани, а по моей руке, срезая тонкую нитку.
– Видишь?
Но Рован не отпустил.
Его свободная ладонь легла на бок, скользнула вверх, затем вниз – к бедру. Пальцы продавливали бархат, и сквозь ткань я чувствовала каждый миллиметр своего тела так остро, словно Рован касался обнажённой кожи.
Он бережно обнял меня сзади, опустив голову на моё плечо. Как будто на миг позволил себе слабость… Я замерла, когда губы Рована мягко, почти невесомо коснулись моей коже.
По телу пробежал табун мурашек. Он положил лезвие на тумбочку с отчётливым стуком.
Широкие ладони снова легли на меня, уже без преград очерчивая мои бока и талию. Я закусила губу, чувствуя, как внутри поднимается предательский жар. Дыхание сбилось, пока губы Рована оставляли влажные, обжигающие следы на моей шее.
– Ты дрожишь… – выдохнул он, чуть прикусывая мочку моего уха.
Я закрыла глаза, пытаясь абстрагироваться, убедить себя, что это происходит не со мной. Но жар нарастал, пульсируя внизу живота. Мышцы ослабли, и я едва не откинула голову назад, едва не издала тот самый тихий, постыдный стон, который уже подкатывал к горлу.
И в этот миг, когда я была на грани, Рован... отстранился. Оставив меня в одиночестве с этим невыносимым, тлеющим внутри напряжением.
Не убирая рук, он подвёл меня к зеркалу в углу комнаты. Я шла с трудом – на ватных ногах, с гулко бьющимся сердцем. И хуже страха было сжигающее чувство вины – за эту дрожь, в которой не было ни капли страха.
– Взгляни, – раздался властный шёпот.
Я подняла глаза. В отражении на меня смотрела чужая, незнакомая девушка. Я сильно похудела за последние недели – тело стало угловатым, почти скелетным. Чёрное, как сама ночь, платье струилось мягким шлейфом до щиколоток. В прежней жизни я не носила подобного. Но теперь…
– Нравится? – прервал мои мысли Рован.
Я неуверенно отстранилась, только сейчас приходя в себя.
– Да. Оно очень красивое. Спасибо…
И тут же волна стыда накатила с такой силой, что перехватило дыхание.
Спасибо за что? За то, что он украсил свою пленницу, как куклу? За то, что я стою здесь, оценивая свой вид, в то время как двое полицейских гниют в земле из-за меня?
Я поймала взгляд Рована в зеркале – тёмный, довольный. Он видел мои мысли насквозь. Читал, как открытую книгу. Рован понимал, что эта красивая вещь – не подарок, а новая цепь. И самое ужасное – часть меня, та самая, что жаждала его прикосновений, соглашалась с этим.
***
Когда за окном начали сгущаться сумерки, в домике стало заметно холоднее. Я поплотнее закуталась в одеяло, дочитывая ту самую книгу Джека Лондона, которую выбрала в первый день.