– Заедем в «Фуллерс». Оно рядом. Помню, тебе это кафе всегда нравилось, – проговорил Матиас, не отрывая взгляда от дороги.
Я улыбнулась краешками губ, чувствуя приятное тепло. Всё казалось правильным. И в то же время – нереальным. Пока мы ехали, я изучала его сосредоточенный профиль, гадая, что же делать теперь. Сердце больше не отбивало чечётку. Я немного расслабилась. И согрелась.
Через некоторое время Матиас припарковал «Бьюик» и вышел из машины, открыв мне дверь. Он подал руку, помогая выбраться.
Когда мы оказались внутри здания, меня с головой захлестнули воспоминания. Кажется, за моё отсутствие ничего не изменилось. Всё та же хромированная стойка в форме буквы «М». Вращающиеся табуреты, скрипящие при каждом движении. Бумажные салфетки, простая посуда. Небольшой телевизор, подвешенный в углу, где крутили местный канал.
Матиас заботливо снял с меня пальто и повесил на крючок. Мы сели за столик.
Я рассказала ему, почему вернулась, глядя в окно на дождь, барабанящий по асфальту. Пока я ерзала на табурете, Матиас сидел неподвижно.
Вскоре к нам подошла официантка по имени Ширли – с сигаретой за ухом и голосом, как у старого радио. Я заказала яблочный пирог и горячий чай.
Матиас неспешно расспрашивал меня об учёбе в Берлингтоне. И на секунду показалось, будто всё, что разделяло нас, растворилось.
Когда принесли еду, я набросилась на неё, как на последнее лакомство. Матиас лишь тихо усмехнулся и принялся за бекон.
– Наверное, стоило спросить об этом раньше, – задумчиво произнёс он. – Чтобы между нами не было недопониманий… у тебя никого нет?
Я чуть не поперхнулась чаем, щёки предательски запылали.
– Нет… Я… после нашего расставания так и не смогла ни с кем построить отношения, – выпалила, поудобнее устроившись на табурете.
Матиас улыбнулся. Я отвела взгляд, игнорируя учащённое сердцебиение.
Он не наклонялся ближе, просто говорил чуть тише, чем нужно – знал, что я сама подамся вперёд, чтобы услышать. В воздухе витал знакомый аромат: горький шоколад и кардамон.
– Ты изменилась, – Матиас сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый слог. – Но всё равно вернулась.
Мне стало ещё более неловко. Я достала из сумочки небольшое зеркальце, пытаясь игнорировать его взгляд.
– Ну вот… всё хуже, чем я думала, – пробормотала я, пытаясь пригладить волосы. От дождя они, несмотря на утренние старания, снова завились и распушились во все стороны. Казалось, по мне прошлись электрошокером раз десять подряд.
Его пальцы зацепили один локон – прикосновение было таким лёгким, будто Матиас боялся сломать. Хотя я знала: эти же руки могли разбить чью-то челюсть одним ударом.
– Почему ты выпрямляешь волосы? С кудрями тебе идёт гораздо больше, – неожиданно произнёс он, постукивая пальцами по столешнице.
Я всё ещё пыталась пригладить волосы, бросила на Матиаса короткий взгляд.
– Но тебе ведь всегда нравилось, когда я их выпрямляла. Помню, ты говорил, что они лезут в глаза и выглядят неопрятно, – буркнула я, сама не зная зачем, и отложила зеркальце.
– Теперь всё будет иначе. За это время многое изменилось, – его взгляд скользнул к окну.
Мы продолжили говорить, обмениваться новостями прошедших лет. Мне стало так спокойно, что я напрочь забыла обо всём. Впервые за долгое время я смеялась – по-настоящему, искренне, чувствовала себя счастливой. Мы говорили обо всём: о музыке, о фильмах. Я поделилась своей любовью к Хичкоку. Время летело незаметно.
Наш разговор прервал голос из старого телевизора:
– В Портленде всё сильнее возрастает уровень преступности. Из-за нехватки кадров, протестов, сокращений бюджета и общей нестабильности полиция города не справляется с объёмом дел. – отчеканил корреспондент.
Экран зашумел, изображение погасло. Через несколько секунд картинка вернулась – мыльная, заплывшая. Шумы не прекращались.
– Ты слышала про убийства? – спросил Матиас, прикусывая картофельную соломку. В полумраке его лицо стало резче, черты – выразительнее.
Я отрицательно покачала головой.