— Что-то случилось, Ива? — в глазах Репина тревога. — Я видел машину охранной фирмы. У тебя сигнализация полетела?
— Пустяки, — не хочу рассказывать подробности. Он кажется мне подозрительным, а тревога его и интерес — наигранными. Знаю: я к нему предвзята, но ничего не могу с собой поделать. — Ты не будешь возражать, если мы посидим в саду. Я устала немного, нет сил идти куда-то ещё.
Я бы с радостью приняла его отказ. Порадовалась бы его чуткости и умению понять, что я бы с удовольствием упала и уснула. Я точно знаю, как сейчас выгляжу — вымученно.
— Здесь есть отличная беседка, — Никита улыбается и уверенно идёт в сад. Я плетусь за ним, в который раз поражаясь: он в моём доме и окрестностях почти как хозяин. Слишком много знает.
В небе плывут облака — пузатые и пушистые. Синь мешается с бело-серым цветом, отдаёт по краям лёгкой желтизной. Птицы поют. Сад благоухает розами.
По моей просьбе Виктор починил и выкрасил беседку. Бело-кремовая, с ажурными вставками. Внутри — лавочки и столик. В ней хорошо скрываться от зноя. Будь у меня семья, мы бы могли пить здесь чай и жевать Зоины пирожки.
Я спотыкаюсь, Никита живо оборачивается и успевает меня подхватить. Страшно подумать, что было бы, растянись я на дорожке лицом вниз. Закусываю губу до крови, чтобы не вскрикнуть.
— Ива? — столько участия в Никитиных глазах и тревоги. Он так естественен, что не хочется думать о возможной фальши. — Опирайся на мою руку, пожалуйста. Так мне будет спокойнее.
И я принимаю его помощь. Он заводит меня в беседку, мы садимся рядом. Молчим какое-то время. Никита прислоняется спиной к дощатой поверхности и прикрывает глаза.
— Удивительное место, — говорит мужчина в полголоса. — Я любил приходить сюда и сидеть в одиночестве. Сергей позволял мне. Он знал, что мне это необходимо. Как будто сто лет назад всё это было.
Он открывает глаза. Порывисто оборачивается ко мне. Смотрит внимательно. В глазах его — доброта и что-то такое, что трудно описать словами.
— Ива, — сглатывает он невольно. Дёргается кадык. Никита облизывает пересохшие губы. — Иди ко мне, Ива, — шепчет он и берёт моё лицо в ладони. Осторожно, бережно, ласково.
Я не шевелюсь. Не знаю, зачем мне это нужно. Но хочется испытать. Попробовать. Сравнить. Понять.
Я закрываю глаза и чувствую прикосновение его губ. Очень мягкий и чувственный поцелуй. У меня дух захватывает. Больше от нехватки воздуха. Это… приятно. Но совсем не те ощущения, что появляются, когда меня целует Любимов.
Никита целуется хорошо, со вкусом. Ему нравится — я это чувствую. Он увлекается, и мне стоит большого труда отстраниться. Мягко, чтобы не обидеть.
— Я поспешил, да? — голос у Никиты хрипит. Костяшками пальцев он обводит овал моего лица. Любуется мною. Светится весь, как фонарь в ночи. — Прости меня, пожалуйста. Не утерпел. Это выше меня. Сильнее.
Я страшусь того, что он может сейчас сказать. Я не готова. И не уверена, что он по-настоящему что-то чувствует ко мне, поэтому решение приходит мгновенно. И я спрашиваю о том, о чём не решалась поговорить.
— Расскажи мне об отце. Я хочу знать, что связывало вас на самом деле. Почему он доверял тебе, показывал фотографии, рассказывал обо мне, когда ни одна живая душа не знала, что я существую. Расскажи, почему ты так хорошо знаешь этот дом. А ещё расскажи, почему тебя не любят.
Никита приподнимает брови. Он в замешательстве. Пытается прийти в себя. Проводит ладонью по лицу, чтобы очнуться.
Отстраняется он медленно, словно нехотя. Ставит локти на стол, складывает пальцы в замок и опирается на них подбородком. Сейчас он не смотрит на меня. Я вижу его чеканный профиль, загнутые ресницы, красивые губы.
Он молчит. Я жду. Где-то бьётся в паутине муха. Жужжит, умирая, не в силах вырваться из лап паука. Я сейчас чувствую себя приблизительно так же: увязла лапами в липких нитях и пока не могу отклеиться. Мне нужно сделать рывок, а я страшусь, что не хватит сил, а поэтому увязаю ещё сильнее.
— Всё просто и сложно одновременно, Ива, — наконец-то говорит Репин и вздыхает. — Я не хочу скрывать правду. Ты можешь её узнать от других, кто знает наше семейство чуть лучше. Удивлён, что тебя до сих пор не просветили.
Я почти ни с кем не общаюсь, но оправдываться нет нужды.
— Мы немного родственники, — идеальная линия его губ вздрагивает и меняется, ломается кривой линией.
— И насколько родственники? — напрягаюсь до шума в ушах. О, господи. Конкурент? Обиженный наследник? Если мы родня, зачем играет в чувства и дарит поцелуи?..
— Моя мать — родная сестра Кудрявцеву.