Отчаянно вжикнув, умолкает поверженная муха. Смирилась, сдалась. Дала пауку сплести вокруг своего тельца липкий кокон. Скоро она станет едой. А кто, кто я в этой странной нечестной игре? Бедная кузина, которой зачем-то нужно морочить голову?..
38. Ива
— Ива, — Никита словно очнулся и, наверное, видит ужас в моих глазах. Он тянется ко мне рукой, желая успокоить.
— Не прикасайся ко мне! — голос мой звучит слабо, хотя мне казалось, что я буду кричать, биться в истерике. — Не нужно!
Рука его падает вниз плавно, как лента, с которой перестал заигрывать ветер. Никита слегка качает головой.
— Ты всё неправильно поняла, Ива, — слова его — осторожные хищники, что кружат, понимая: добыча рядом, пахнет кровью и уже никуда не денется, истечёт сейчас, ослабнет, и тогда будет достаточно одного прыжка, чтобы перегрызть горло.
Я ничего и не хочу понимать. Это… ужасно. Мерзко. Отвратительно! Как он вообще смел? Зачем ему это нужно? Или он из тех, кто считает, что двоюродные братья и сёстры не родственники? Одна кровь, одни гены — для меня это табу, хоть я и никогда не сталкивалась ни с чем подобным.
— Не замыкайся, не отстраняйся, пожалуйста, прошу тебя, — уговаривает, умоляет Никита, обволакивает словами, как паутиной.
Мне бы встать, но ноги ватные, пальцы привычно холодеют, а на лбу выступает испарина. Я настолько слаба, что готова нырнуть в обморок, но забытье не приходит.
— Ива, — доносится его голос словно из подвала, плавает масляно, расходится бензиново-радужными кругами, — я дурак. Господи, какой же я идиот.
Никита всё же касается меня. Ладони его растирают мои предплечья — бережно и осторожно, и это помогает прийти в себя.
— Тата, Татьяна Кудрявцева, в замужестве — Репина, не моя биологическая мать. Но я не знаю другой женщины, которую бы я мог назвать мамой. Поэтому я и сказал, что мы немного родственники. Не кровные, понимаешь? Меня родила не Тата, но вырастила и воспитала — она.
До меня медленно начинает доходить.
— Ты не мог сказать об этом сразу? Не доводя меня до… я ведь чуть с ума не сошла.
Никита убирает руки. Вздох у него поверхностный. Кажется, я его напугала. Он снова откидывается назад и смежает веки.
— Думаешь, я настолько беспринципен, что стал бы соблазнять сестру? — столько горечи в его словах, столько боли. Настолько осязаемой, что невольно хочется успокоить и утешить, но я сижу не шевелясь.
Мне нужно услышать эту историю полностью, чтобы сделать выводы. Или ничего не сделать, а подумать и… расспросить хоть кого-нибудь. После подобных выходок при всей кажущейся правдивости Никиты я не хочу ему верить на слово. Хочу доказательств.
— Я ничего не думаю. Я не знаю тебя. Мы общались ни о чём и приятно проводили время изредка. Где-то там, куда нет доступа, многое осталось за кадром. Рано или поздно недомолвки и тайны начинают вылезать наружу, как сейчас. Им становится душно и тесно. И лучше бы ты был откровенен сразу.
— Я не хотел тебя оттолкнуть, — он говорит тихо. Ему как будто сложно произносить слова. Словно у него горло заложило, и теперь каждый звук доставляет невыносимые страдания.
— Что изменилось? Ты уже сделал это.
Никита снова вздыхает. Зажмуривает глаза. Так иногда делают дети, когда боятся. Они думают, что стоит спрятаться за спасительную тьму век, и страх исчезнет. Убежит злой бабайка, потому что если его не видно, значит зла нет.
— Тата не могла иметь детей. Совсем, — он чутко ловит моё настроение, понимает, что я сержусь, и поэтому рассказывает то, о чём должен был поведать в самом начале нашего знакомства. — Они думали усыновить ребёнка, но мама решила по-другому. В то время искусственное оплодотворение только начинало свой путь, особенно у нас. Но их бы и это не спасло: у Таты были плохие яйцеклетки. И тогда она решилась. Нашла женщину, которая согласилась зачать, выносить, а потом отдать ребёнка. Тата рисковала. У них с отцом был тяжёлый период. Но ей удалось и семью сохранить, и заполучить ребёнка — меня. Я ничего не знал. Она моя мать. Была есть и будет. Правда вылезла наружу несколько лет назад. Скандал, в котором изваляли мою семью и родителей.
Я всё равно не понимала, зачем нужно было скрывать. Тем более, что история уже получила огласку. Никита открывает глаза. Я вижу его профиль. Взгляд, устремлённый куда-то в перекрестье балок.
Он сейчас не смотрит на меня, не позирует, не пытается оправдаться или казаться лучше. Естественный, как и всегда. И я в который раз думаю, что предвзята к нему. Что слова Самохина засели глубоко. Предупреждения Любимова заставляли держать дистанцию и не сближаться с Репиным.