Ива
Неожиданно позвонил Идол.
Я как раз бродила по дому, как пьяная. То, что случилось ночью, наполняло меня смыслом. Пусть это звучит смешно и нелепо. Дело не в том, что я познала чувственную сторону любви.
Для меня это стало шагом. Откровением. Пониманием, что любовь многогранна. Может быть возвышенной и высокой, как в книгах и стихах, касаться души и сердца, но не трогать тело.
Может быть глубокой и жертвенной, когда мать отдаёт жизнь за ребёнка, когда солдат умирает за родину, не ожидая наград и почестей.
А может быть жаркой, со стонами и эйфорией, полученным удовольствием. С дрожью, трепетом, нежностью, когда хочется обнять и защитить, распахнуться и утянуть поглубже в себя, туда, где есть место любимому человеку и нет — чужим людям.
Губы горели. Тело болело немного, а голова была ясная-ясная, лёгкая, как воздушный шар. Мне хотелось летать. Сделать что-то простое и великое одновременно. Поэтому я то вязала, то бродила по комнатам, прислушиваясь к ликованию, что пело негромкую песню у меня внутри.
Звонок Жеки разорвал моё тихое марево. Встревожил и обрадовал. Жив! Нашёлся! А я переживала и огорчалась, думала, что исчез, пропал, сгинул.
— Привет, Ванька, — его родной глубокий голос, немного с хрипотцой, но и с бездной обаяния.
— Где ты пропадал? Почему не звонил? Я ведь в полицию обращалась, чтобы тебя найти!
Он только покрякивал довольно, ждал, когда я иссякну.
— Да что со мной сделается, Вань! Живой я, живой. Прям как огурец, ага. Лечился я, Вань. Нашёлся добрый человек, что захотел меня облагодетельствовать. Ну, повалялся чуток в ногах — от меня не убудет. А ей за радость, как оказалось. Не думал даже и не ожидал.
У Жеки — женщина? Это новое. Нет, вряд ли он был монахом. Но женщин в свою берлогу он не водил. Встречался на стороне. Может, это его парикмахер сжалилась?
— Я тут вот чего звоню, Вань… Ты только сядь, ладно?
Я не села — рухнула. Тревожно забилось сердце. Пыталось прорваться наружу и выскочить зелёной лягушкой. Ква-ква — то ли оно оправдывается, то ли я эти звуки издаю.
— Тут это… Ираида наша, кошатница, плоха очень. В больнице. Тебя зовёт, говорит, надо очень. А я, прикинь, котов её драных кормлю. Во-о-от. Жизнь, ага. Ситуация. Воевали, а сейчас вроде как жалко её, жабу старую. И котов этих жаль. Скучают, падлы, по старухе, как собаки, ей-богу. Жрут, конечно, только давай, а вот тоскуют, в глаза заглядывают, к порогу бегают, хвосты задрав.
Я почти не слушаю его. Сижу мешком. Подняться надо, а не могу. Пытаюсь успокоиться. Отрешиться. Вдох, выдох. Получается.
— Я приеду, — как может быть иначе? По-другому не получится. Ведь она так и не рассказала мне, утаила то, что знала. Но поеду я не поэтому.
— Да, было бы неплохо, — суетится Идол.
Я запоминаю адрес. Найду как-нибудь.
— Увидимся, — говорю Жеке и отключаюсь.
Андрея нет, он работает и уезжает по утрам. Такси ждать долго. Остаётся лишь один вариант. И я звоню Никите.
— Ива? — он будто меня ждёт, караулит. Сразу же отвечает. В голосе его сквозит тревога. Ещё бы.
— Мне нужна твоя помощь, — говорю просто. В этот момент я ему доверяю. Не боюсь. Почему-то уверена, что он не откажет и не обидит.
— Да, конечно, — соглашается он сразу, как только я объясняю суть моей просьбы. — Я отвезу тебя, куда захочешь. И помогу, если понадобится.
Я не звоню Андрею. Пусть не тревожится, работает спокойно. Я успею туда и обратно, пока он вернётся домой. Но на всякий случай делаю ещё один звонок.
— Герман Иосифович? — старик радуется, когда я ему звоню. В последнее время у него со здоровьем не очень, поэтому чаще в гости к нему хожу я, чем он ко мне. — Я уеду ненадолго. Поэтому не приду сегодня. В город еду с Никитой Репиным — попросила. Там у меня старая знакомая в больницу попала.
Он слушает внимательно, сокрушается и поддакивает, выспрашивает подробности. Любопытный, как ребёнок. Не отказываю ему в малости: рассказываю подробно. Я всё равно готова и жду только Никиту.