Рен легким поцелуем коснулся горячего виска Мэюми.
— Я почти сразу понял, что ты не Юми, потому что совершенно неожиданно рядом человеком, которого я ранее знал, у меня неожиданно появилось странное чувство «узнавания», будто я тебя знаю гораздо дольше, чем знал Юми, с которой был поверхностно знаком. Я будто бы знал тебя всегда, но забыл, а потом встретил и вспомнил, но не наше прошлое, а свои чувства к тебе.
Мэюми нервно засмеялась и кивнула.
— У тебя тоже? — Рен попытался заглянуть Мэюми через плечо, но Мэй, вновь кивнув, отвернула смущенное лицо. — У меня в груди все сжимается от нежности к тебе и боли, мне хочется хвастаться тобой и спрятать тебя, и впервые в жизни мне страшно… Я никогда ничего не боялся так сильно, как мысли о том, что когда-нибудь по какой-нибудь причине, пусть даже это случится в глубокой старости… а я собираюсь дожить до нее вместе с тобой, нам придется расстаться.
Рен еще сильнее стиснул сглотнувшую ком в горле Мэюми, чьи глаза и нос слегка защипало от почему-то подступивших слез.
— Поэтому я тебя никуда не отпущу. Никогда не отстану. Смирись со мной как с неизбежностью, потому что я, кажется, втрескался в тебя еще в прошлой жизни.
4
Мэюми сидела на полу в прихожей и с остервенением терла подошвы белоснежных шлепок зубной щеткой, периодически опуская ее в мыльную воду и тяжко вздыхая. На телефоне крутилась поучительно-разъяснительная лекция для адаптации попаданцев, которую Мэй пропускала мимо ушей, во-первых потому, что миры были плюс-минус похожи, ну а во-вторых, голову девушки одолевали застарелые страхи и сомнения, причиной которых был нахальный Рендал.
Настырный засранец не хотел сходить с орбиты жизни Мэюми, не хотел мириться с тем, что она решила быть одиночкой и семья ей не нужна. Дошло до того, что, пытаясь объяснить свою позицию касательно семьи, тоже, кстати, непонятно зачем, просто этот засранец мастерски умел перевернуть все вверх дном, Мэюми скатилась до детских жалоб на свою семью, где она была второй по старшинству и тянула лямку семейной жизни фактически наравне с родителями, если не больше, а все её детство и юность прошли в заботах о младших братьях. Потому Мэюми обещала себе, что у неё не будет детей и, вообще, семьи, максимум кот... А лучше — хомяк, тот хотя бы гадит только в своей клетке.
Хомяков Мэюми не любила. В детстве у нее уже был хомяк, за которым никто, кроме неё, не ухаживал, но зверек, несмотря на свой милый внешний вид, был маленькой злобной тварью, которая впивалась в плоть маленькими зубками, стоило только просунуть в клетку руку, чтобы поменять воду или подсыпать корма. Мэюми хомяка, если честно, понимала, она бы и сама так делала, будь у нее свой уголок, где можно было ото всех спрятаться. Тем не менее сил на снисхождение у Мэюми не было, как и терпения, которое обычно растрачивалось на детей, потому как-то раз, не выдержав, она объявила хомяку бойкот, предупредив в очередной раз цапнувшую её меховой комок, что раз он кусается, то воду ему она ставить больше не будет! Всех своих мелких родственников Мэй добросовестно предупредила, чтобы они сами впредь ухаживали за своим хомяком, а она умывает руки. Через три дня, когда Мэюми вспомнила о клетке с хомяком, которую из кухни перенесла в комнату к братьям, помощь было уже поздно оказывать – кусачий страдалец сдох от обезвоживания.
Смерть мелкого паршивца неожиданно стала для Мэюми трагедией, она до вечера рыдала у клетки, пока не вернулись родители с работы и не отправили её в постель, где к полуночи у нее поднялась температура. Она корила себя за забывчивость, ведь она и вправду, замотавшись, просто забыла о нечастном хомяке, чья клетка обычно стояла на виду. Корила за жестокость, потому что хомяк из-за неё умер в страшных муках.
История закончилась тем, что отец всыпал сыновьям, в чьей комнате стояла клетка и кто не напоил хомяка, отнес туда же клетку с попугаем (под вой и слезы перепуганной Мэюми, которая боялась, что и попугая постигнет та же участь) и пообещал, что если птица сдохнет, то братья останутся без игрушек... И ещё что-то, Мэй уже забыла, чем там угрожал отец, но корма у попугая в клетке стало больше, чем дерьма, которое оттуда забывали убирать, но несчастное пернатое все-таки выжило и дожило до глубокой по меркам попугаев старости.
После всех этих травмирующих событий Мэюми внушила себе, что рядом с ней могут выжить только растения. Как только удалось перебраться в съемное жилье и вкусить плоды свободы, она поняла, что ни за что на свете не свяжет себя браком и детьми. Так Мэюми дожила до двадцати шести лет, пропадая целыми днями на работе, и в целом, её это устраивало... Разве что злила работа, которая не соответствовала творческой натуре, попутно воруя почти все свободное время, и вечерами было немного одиноко.