Наверное, единственное место, где Мэй становилась послушной, даже покорной, была постель. Стоило стянуть с неё, словно с желанного подарка, обертку, как Мэй оставляла свои феминистские замашки, прекращала показывать характер и словно вода принимала ту форму, которую ей задавали. Рен от этого контраста просто балдел, потому что это было именно то, что нужно: ему нравилось препираться и спорить с Мэй, где-то даже подыгрывая её иллюзиям относительно распределения ролей, и также ему нравилась эта покорность в постели, потому что именно тут он бы взбрыков не потерпел. Тут Рен был альфой, а Мэюми - захваченным трофеем.
Это не обговаривалось и не озвучивалось вслух, а сложилось как-то естественно, без сопротивления и обид, а главное, устраивало обоих, и размышляя об этом в который раз, Рен снова разозлился, грубее чем нужно вторгаясь в вскрикнувшую Мэй. Почему, черт возьми, если у них все так чудесно, эта мерзлявая засранка не хочет съехаться?!
Еще ни разу в жизни Рену не приходилось ни одну девушку столько уговаривать съехаться, обычно они сами поднимали этот разговор, но тут штиль и оскорбительная тишина. Оставалось надеяться, что Мэюми оценит его стильную и современную квартиру и захочет перебраться, а если не захочет, то он её тут точно запрет и не выпустит, пока та не ответит согласием.
8
Несмотря на то что Мэюми категорично заявила Рену, что его квартира ей не нравится, потому что та холодная и неуютная, её пребывание тут благодаря ослиному упрямству Рена увеличилось. Это была настоящая борьба: Мэюми хныкала, капризничала, ругалась и требовала вернуть её домой (обычно Рен забирал Мэй после какого-нибудь заказа из разных точек города и вез к себе), но Рен уговорами и шантажом тащил её в свой дом, приучая к себе. Мэй злилась и бесилась, причитала о своем садике, но Рен ловко переключал её внимание и умудрялся увезти в свою башню, словно дракон принцессу.
Постепенно в холостяцкой квартире начали появляться признаки наличия тут Мэюми. Первыми ласточками стали несколько вязаных носочков, причем такой толщины, будто Мэй их у полярников заказывала. Потом появились теплый свитер и домашний плед, следом приехал винтажный ковшик для подогрева молока (почему Мэй подогревала себе именно в нем молоко, ответа не могла дать даже она сама). Расческа, зубная щетка и пара косметических баночек потеснили вещи Рена раньше всех остальных.
Теперь вот Рен запихивал в машину рулон с новоприобретенным ковром и ждал, когда его трепетная лань выйдет из очередного магазина. Трепетная лань в это время задумчиво смотрела на винтажный светильник в восточном стиле, яркие стеклышки которого были склеены в причудливую композицию и заточены в кованый скелет. Светильник стоил дорого и в стильной квартире Рена будет смотреться неуместно, но Мэй было на это совершенно наплевать, потому что в той жуткой берлоге, больше напоминавшей строительный цех, все красивое и милое будет смотреться неуместно и одиноко, поэтому единственное, что её останавливало, это цена волшебной лампы. Судя по сумме, выходило, что там как минимум еще джин в придачу идет.
Можно было бы попросить Рена его купить, но тот и так уже раскошелился на ковер, шторы и мягкие полотенца. В итоге, промучившись час и решив, что это слишком дорогое удовольствие, Мэюми вышла из магазинчика, дошла до машины, села на переднее сиденье рядом с разговаривающим по коммуникатору Реном, отгрызла заусенец и под удивленным взглядом Рена вернулась в магазин.
Волшебный светильник просто не выходил из головы, и, в принципе, у Мэй были на него деньги, она сейчас точно не голодала, тем более вместе с Реном бонусом еще шла бесплатная еда, но запасливая натура ворчала, что на «черный день» может не остаться, а оптимистичная часть души шептала, что черный день может и не наступить, а светильник уведут как пить дать, вон уже какой-то хрыч вокруг него вьется. Видимо, только цена и останавливает.
Пока Мэюми ходила вокруг старинного дубового стола, заставленного всякими подсвечниками, вазами и статуэтками, конкурент принялся торговаться с продавцом. Мэй аж задохнулась от такой наглости и, забыв про все сомнения, рванула к прилавку, влезая в спор.
— Если вы мне продадите его со скидкой, я поработаю на вас художником-оформителем! — Мэй пихнула продавцу папку со своим портфолио, которое час назад забрала из печати.
Вообще Мэй как культурный человек стеснялась торговаться, но очень любила, а природная жадность, которую она называла бережливостью, отдельно подбрасывала бревна в костер.