— Ах ты выскочка зеленая! — возмутился конкурент, поняв, что продавец заинтересовался, листая её портфолио. — Да я тебя прокляну! — И глянул на Мэюми глазом с катарактой.
Возможно, какую-нибудь другую чувствительную натуру это бы и напугало, но Мэй все детство прожила не только рядом со старым кладбищем, которое случайно оказалось в центре их микрорайона, и она его, конечно же, излазила вдоль и поперек, но и рядом с самым крупным рынком их города, где ошивалось такое количество цыган, обладающих самыми разнообразными талантами, помимо эзотерических, что у неё к десяти годам выработался не просто иммунитет к сглазу, порче, гипнозу и предсказаниям, но и опыт в том же самом ремесле появился. Если бы Мэй не росла в многодетной семье, где денег у детей отродясь не водилось, то, возможно, была бы не раз обворована, а так она и сама выглядела таким же оборванцем, потому гадали ей бесплатно и даже подкармливали.
— Ща я тебя сама прокляну! До дома не дойдешь, без волос останешься, последний глаз ослепнет и зубы выпадут! — тихим проникновенным шепотом забормотала Мэй, пристально всматриваясь в тот самый глаз, в котором злость сменилась на испуг. — А к вечеру температура поднимется, понос начнется и сыпь по коже пойдет, будешь чесаться, пока кожу не снимешь…
Закончить разозлившаяся Мэй не успела, перепуганный конкурент пулей вылетел из магазина. Мэюми перевела смущенный взгляд безобидной ромашки на продавца и поняла, что портфолио можно забирать, вряд ли ее тут наймут.
— Да я пошутила…
Но попытка оправдаться провалилась, продавец, опасаясь на неё смотреть, вернул Мэюми портфолио и продал светильник за смешные деньги. Мэй вышла из магазина, и за её спиной мгновенно закрылись жалюзи, а на двери перевернули табличку с «открыто» на «закрыто». Рен, стоявший у машины и смоливший сигарету, удивленно замер, кажется, местный рецидивист, обчищавший карманы с помощью гипноза (которого они не раз уже ловили и сажали) неслучайно с такой скоростью рванул из магазина. Рен даже подумал, что он кого-то обворовал, включая Мэй, но слишком уж испуганно тот выглядел, зато Мэюми светилась счастьем и довольством. Что-то тут не так.
— Все ок? — Рен чмокнул подошедшую с трофеем Мэй.
— Угу. Смотри, какую прелесть я купила! Повесим в твоей спальне.
Рен взглянул на увесистое нечто и от удивления чуть не выронил изо рта сигарету.
***
Убедившись, что Мэюми плещется в ванне, Рен вышел во дворик и набрал телефон Макса.
— Да.
— Напомни-ка мне, каким образом из притона, который мы накрыли на прошлой неделе, антураж вместо хранилища вещдоков перекочевал в антикварные лавки?
— Эээ...
— Мэй купила тот светильник и намеревается повесить его над кроватью у меня в квартире.
На другом конце телефона раздался заливистый смех.
— Ща я приеду, и всем вам будет несмешно.
— Слушай, шеф, а ты уверен, что это именно тот самый? Там в каждой комнате по такому светильнику висело, мы забрали с собой лишь один, с камерами.
— Черт… И что мне теперь делать? — прикуривая, протянул Рен. — Она в него влюблена, а я на него смотрю и этот притон вспоминаю.
Выслушав парочку скабрезных шуточек, Рен уже хотел отключиться, заметив промелькнувшую фигурку Мэюми за стеклом, но следующие слова коллеги заставили его замереть.
— Слушай, я тут пробил, как ты просил, этого Ахаза… Ты знаешь, что десять лет назад его жена пропала без вести? А та девушка, чье тело мы нашли предпоследней, была дважды замечена с ним? Наши даже ездили к нему, но у мужика железное алиби на время смерти.
— Дерьмо… Я перезвоню.
На улице смеркалось. Бабье лето подходило к концу и ухоженный садик Мэюми накрывало золотым листопадом. Среди ухоженных кустиков отцветали последние осенние цветы и стойкими солдатиками красовались зеленью карликовые елочки в горшках, стоявшие вдоль узкой веранды. Вернувшись из дальнего уголка сада, Рен встал так, чтобы видеть, что происходит за стеклом, где по кухне скользила переодетая в домашний костюм Мэй.
Удивительно, что бы Мэюми на себя ни натянула, во всем она умудрялась выглядеть невероятно соблазнительно. Рен даже пытался убедить себя в том, что ему так просто кажется и это не более чем ревность, но Мэй цепляла, привлекая внимание всех. В принципе, к переселенцам всегда был повышенный интерес окружающих, но Мэй кардинально сменила место жительства после того, как её отпустили из опекунской службы, поменяла имя и фамилию. К ней цеплялись взгляды даже тех, кто не знал, что она переселенка (а таких было большинство), потому что была в её поведении и внешности какая-то роковая красота, чарующая отчужденность, она будто здесь с тобой и в то же время не здесь, а в своей параллельной реальности.