Социальной средой, из которой происходило первое поколение украинских интеллигентов, было прежде всего дворянство, которое в свою очередь вело происхождение от казацкой старшины. Впрочем, среди первых украинских интеллигентов не было богатых и влиятельных аристократов, которые имели связи в Петербурге и легко могли занимать высокие посты в имперской бюрократии. Наоборот, это были, как правило, обедневшие дворяне, чьи приходящие в упадок имения не давали средств к существованию, заставляя добывать их интеллектуальным трудом. Кроме того, небольшая часть первого поколения интеллигентов состояла из сыновей священников, мещан и казаков. Выходцы из крестьянства до 1861 г. попадались среди интеллигентов лишь как исключение. Общая численность интеллигенции в Украине, как и повсюду в Восточной Европе, была довольно небольшой. Харьковский университет со времени его основания и до 1861 г. закончили 2800 человек, а количество выпускников нового, более крупного университета в Киеве к этому времени достигло 1,5 тыс. Но и в этой узкой высокообразованной среде весьма немногие проявляли интерес к сугубо украинским делам. Таким образом, те, кто пробудил в украинцах чувство национального самосознания, едва ли составляли и тысячную долю населения Украины.
Интеллигенция объединялась в так называемые кружки — маленькие постоянные группы, члены которых время от времени обсуждали различные философские и идеологические темы. Часто кружки собирались вокруг журналов, дававших трибуну своим единомышленникам. Надо сказать, что связи и общение интеллигентов за пределами их кружков и вообще за пределами образованного общества были весьма ограниченными — в особенности им недоставало знания того самого народа, т. е. крестьянства, благу которого они, собственно, себя и посвятили. Большую часть XIX в. украинская, как, впрочем, и русская интеллигенция представляла собой крохотную часть общества, часто разделенную непримиримыми интеллектуальными спорами, настроенную против правительства, оторванную от масс и всецело поглощенную деятельностью, никому, кроме нее самой, не интересной. И все же, когда в обществе созрели соответствующие условия, эти как будто ненужные и непонятные дела и речи оказали на него гораздо большее влияние, чем могли рассчитывать сами интеллигенты.
«Строительные блоки» национальной идентичности
Хотя сами «новые люди» происходили из среды образованных дворян и чиновников, они не чувствовали себя своими среди имперской элиты, мало интересовавшейся вольнодумными суждениями. Чувствуя все большее отчуждение от «верхов», интеллигенты с тем большей ностальгией обращали свои взоры ко столь долго презираемым «низам», припадали к забытым истокам своего народа.
В этом предпочтении их еще более укрепляло влияние западных идей. В теориях Гердера восточноевропейские интеллигенты с готовностью усматривали самый живой, практический смысл. Увлеченность немецкого философа крестьянской культурой совпала с модным тогда духом романтизма, который во многих отношениях явился интеллектуальным бунтом против просветительства XVIII в. Последнее, с его культом рациональности, универсальности и единообразия, было прямым идейным вдохновителем создателей как габсбургской, так и Российской империй. Романтизм же, захвативший воображение восточноевропейской интеллигенции, всему этому противопоставил культ страсти и непосредственности, исконности и самобытности.
Привлекая внимание к неповторимым чертам различных народов мира «в их естественном состоянии и среде обитания», идеи Гердера и романтиков положили начало концепции национальной самобытности и тем самым обеспечили средства, при помощи которых представители каждой нации стали уже на свой страх и риск определять ее характерные особенности.
В этом своем поиске украинская, как и всякая другая восточноевропейская интеллигенция, сосредоточила главное внимание на таких неповторимых чертах своего этноса, как история, фольклор, язык и литература. Разумеется, приступая к изучению этих предметов, украинские интеллигенты не имели еще сколько-нибудь разработанного, заранее обдуманного плана создания концепции украинской национальной идентичности. Если бы их спросили, зачем они собирают старинные манускрипты, записывают полузабытые народные песни, подражают крестьянской речи и предаются прочим «чудачествам», то многие из них, по-видимому, добродушно признали бы свои занятия чем-то вроде хобби — не только безобидного, но и весьма достойного и романтичного, обусловленного местным патриотизмом, ностальгическим пристрастием к неповторимому исчезающему миру. И тем не менее результат этих любительских упражнений превзошел все ожидания: во всяком случае образовалась некая избранная каста «посвященных», отныне, как им казалось, твердо знающих, в чем именно состоит «особый дух» украинской культуры. И именно эта их уверенность со временем станет основой украинского национального самосознания.