Русофилы. В 1860-е годы интересы и надежды многих образованных украинцев сосредоточились на России. В этом не было ничего удивительного, поскольку времена были таковы, что многие славянские народы (чехи, сербы, болгары), угнетаемые немцами или турками, с надеждой взирали на братьев-славян — русских, от которых они ждали помощи. Преследуя собственные цели, Россия поощряла эти славянофильские тенденции, устанавливая с «родственными» народами культурные связи и субсидируя их. Одним из первых и наиболее активных русских культурных миссионеров был известный консервативный историк Михаил Погодин, в 1835 г. посетивший Львов и установивший связи с украинской интеллигенцией. Тогда его про российские увещевания не оказали существенного воздействия, однако в обстановке 1860-х они стали приносить плоды.
Первым неофитом русофильства в Галичине стал Денис Зубрицкий — историк, один из немногих украинских дворян. Вместе с неутомимым Погодиным он сумел увлечь некоторых других образованных украинцев, в том числе известного Якова Головацкого, одного из членов «Руської трійці». Впрочем, решающий поворот к русофильству в Галичине произошел в конце 1860-х, когда его идеи были приняты так называемым Святоюрским кругом греко-католического духовенства во Львове. С этого времени русофильство стало быстро шириться среди большей части духовенства. Фактически священники оставались его главной социальной базой до конца XIX в. Охватив значительную часть западноукраинской элиты, русофильские тенденции стали играть важную роль в культурной и политической жизни Восточной Галичины, Буковины и Закарпатья.
Русофильство обладало притягательной силой для старо-русинов не только из-за славянофильской пропаганды или разочарования в Габсбургах; многие ветераны 1848 г. видели в нем единственную возможность выстоять в борьбе с поляками, опираясь на поддержку России. Немаловажную роль играли мотивы социально-психологического порядка. Даже непосвященному было ясно, что украинское высшее духовенство страдает комплексом этнической и социальной неполноценности. Как и всякая элита, оно претендовало на признание и определенный престиж. В то же время польские шляхтичи не упускали случая подчеркнуть свое социальное превосходство над греко-католическими священниками. Конечно же, крестьянская природа украинского общества сама по себе не способствовала росту престижа последних, а после неудач 1860-х годов украинство стало еще менее привлекательным. Поэтому возможность отождествлять себя с могущественным царем, многочисленным русским народом и его процветающей культурой отвечала некоторым потаенным нуждам духовенства. К этому добавлялись чисто практические соображения: с учетом слабости Австрии и мощи России не исключалась возможность того, что рано или поздно россияне овладеют Галичиной, поэтому многие образованные украинцы считали благоразумным как можно раньше к этому подготовиться.
Отличие русофильства украинцев от подобного явления среди чехов и других славян состояло в том, что в данном случае оно зашло очень далеко в утверждении сходства или даже идентичности украинцев и русских. По мнению таких ведущих его сторонников, как Богдан Дидыцкий, Иван Наумович, Михайло Качковский и, если говорить о Закарпатье, Адольф Добрянский, украинцы были частью триединой русской нации, другими составными частями которой были великороссы и белорусы. Впервые эти взгляды нашли свое отражение в заявлении, опубликованном в старорусинской газете «Слово», тайно субсидируемой российским правительством: «Мы не можем далее отделять себя китайской стеной от наших братьев и отвергать языковые, литературные, религиозные и этнические связи, соединяющие нас со всем русским миром. Мы больше не русины 1848 г.; мы настоящие русские».
Полностью отходя с позиций 1848 г., старорусины показывали свою несостоятельность не только в культурной, но и в политической области. Суть этой позиции отражала популярная в то время присказка: «Лучше нам утонуть в русском море, чем в польском болоте». Еще одним следствием такого подхода было то, что, полностью полагаясь на российскую поддержку, старорусины отказались от организаторской работы в массах украинцев. Их политика перешла на рельсы инертности и пассивности.
Однако старорусинам не хватало смелости открыто порвать с «цісарем». Укрепляя культурные связи с Россией, они в то же время предусмотрительно заявляли (в той же статье в «Слове»), что «мы есть и всегда будем непоколебимо верны нашему августейшему австрийскому монарху и славной династии Габсбургов». Некоторые из них, особенно высшее духовенство, в своем лавировании заходили еще дальше, утверждая, что они являются ни русскими, ни украинцами, а отдельным галицким народом. Это запутанное самовосприятне, так же как и повышенное внимание к местным особенностям, раболепствование перед силой, попытки отождествления с мощной Российской империей с одновременным стремлением сохранить региональные отличия, конечно же, не были чем-то новым в украинской истории. По сути это был западноукраинский вариант «малороссийской» ментальности, распространенной в Восточной Украине.