Но вот «Руина», Полтава и другие потрясения остались позади, два народа прошли первоначальную притирку. Что же отмечает Костомаров? «Переберите все песни южнорусского народа [украинцев], все его предания, пословицы — нет тени недовольства слияния с Мо-сковиею, нет зародыша стремления к отложению; несколько поело-виц, изображающих невыгодный взгляд на москаля, относятся к значению этого слова в смысле солдата и могут только служить доказательством тягости военного постоя для народа, но никак не вражды к великорусскому народу».
Если кто не знает: Владимир Иванович Даль приводит пословицы «С москалем дружись, а за кол держись», «Кто идет? Чорт! Ладно, абы не москаль», «От москаля хоть полы отрежь, да уйди!». Согласно Костомарову, они относились к солдатам на постое в украинских местностях. С одной стороны, «москаль» (солдат) не случайно стал синонимом русского, а с другой, как говорится, стерпелось — слюбилось. Для смены восприятия хватило одного-двух поколений после Полтавской битвы.
Стереотип поведения любого народа, а тем более его ценности и устремления с веками меняются, зато черты характера — такие, как отходчивость или, наоборот, злопамятство, суровость или мягкость, как уверяют психологи, остаются более или менее неизменными на протяжении многих веков. Думаю, что в этом отношении сегодняшние украинцы остались почти теми же, какими они были во времена гетмана Апостола и гетмана Разумовского. Это значит, что свободной России гарантировано полное дружелюбие со стороны свободной Украины. Надеюсь, оно будет взаимным.
Но мы живем в век современных коммуникаций и должны с этим считаться. Сегодня массовое сознание куда более уязвимо, чем при гетманах и царях. Нравится нам это или нет, оно становится все более управляемым. Все мы видели примеры того, как целенаправленная и умело проведенная кампания переламывала настроение миллионов. Вдобавок совершенно незаметно, чтобы пропорционально росло чувство ответственности СМИ — что наших, что российских.
При свободе прессы прошла уже изрядная часть нашей жизни. Цензура в СССР была отменена, если мне не изменяет память, весной или летом 1988 года, но и в предшествовавшие примерно полтора года она была достаточно мягкой. В общем, как ни считай, а свободной прессе уже немало лет. Те, кто полтора десятилетия назад впервые приобщались к газетам и телевизионным новостям, сегодня не просто выросли, но уже сами стали отцами и матерями. Вся их сознательная жизнь прошла в атмосфере не скованного цензурой слова.
Насколько я понимаю, на первых порах журналистов нет-нет, да и одолевал страх. Тем более, все время ходили слухи, что «эту лавочку» буквально на днях прикроют. И не столько прикроют, сколько прихлопнут. Тем не менее, журналисты сразу включились в борьбу. Сперва в защиту памятников культуры. По-моему, первый объект, который отстояла общественность Киева, был Голосеевский лес. Кажется, это было в конце 1987 года. Потом появились смелые статьи на тему Чернобыля. А когда цензура окончательно приказала долго жить, пришел черед нашей замалчивавшейся истории и духовного наследия.
Первое время московские газеты и журналы были живее и интереснее, но быстро раскрутились и свои. Мы стали узнавать про национальное возрождение 20-х годов и про «расстрелянное возрождение» 30-х, про Голодомор, про войну большевиков против церкви, узнавать неизвестные факты о нашей трехлетней независимости в 1917–1920 годах. Сквозь «белые пятна» украинского прошлого стали проступать поразительные лица и события. Мне кажется, миллионы людей испытали тогда чувство «открытия родины».
Довольно долго я оценивал роль прессы безоговорочно высоко. Один из первых ударов по моим завышенным оценкам нанесла газета «Московские новости». Поздней осенью 1991 года (точную дату память не удержала) она объявила, что в московском Белом доме обсуждается возможность будущей ядерной войны против Украины. Сейчас, за давностью, уже не восстановить, откуда взялась эта утка, но сам факт, что такое можно хладнокровно напечатать, потряс меня до глубины души. Я вдруг осознал, что для некоторых журналистов не существует вообще никаких табу и тормозов, они неспособны сказать себе: такая тема просто не могла обсуждаться в московском Белом доме. А еще я вдруг понял, что если бы встретился с тем, кто поставил этот материал в номер, то не сумел бы ему ничего доказать: у нас не запасено доказательств того, что выше холодной логики, ясно помимо слов.