Обиды на историю за то, что она пошла так, а не иначе, попытки хотя бы на бумаге свести с ней счеты, восполнить нечто, когда-то недоданное, не могут быть свойственны знающему себе цену народу. Мы уже не можем отдать под суд ни Екатерину, ни Сталина. Да Сталин еще бы и оправдался в глазах многих украинцев, заявив, что он великий собиратель украинских земель, увеличивший размеры Украины почти на треть. То же утверждала бы и Екатерина: ведь ее разделы Польши соединили Левобережье с Подолией и Волынью (это ее внук Александр взял лишнее в виде Великого герцогства Варшавского).
Пусть исторические обиды остаются именно историческими. Да, когда-то монгольский хан Батый сжег Киев и тем положил конец Киевской Руси. Но в моем сердце нет сегодня неприязненных чувств к Монголии и монгольскому народу в связи с этим фактом, как бы он ни был печален. Современные крымские татары не несут ответственности за своих предков, совершавших опустошительные походы в Украину и угонявших людей в неволю. Даже только что упомянутый товарищ Сталин и тот любил повторять: «Сын за отца не отвечает» (хотя и ввел критерий уголовной наказуемости «член семьи изменника родине»), когда же речь идет не об отце, а о пра-пра-пра-прадедах, тут и говорить не о чем.
Должны ли мы винить сегодняшних поляков за воеводу Юзефа Стемпковского, замучившего до смерти в своей резиденции в Кодне тысячи украинцев? Вправе ли, в свою очередь, поляки, хранящие самые мрачные воспоминания о Степане Бандере, грешить на современных украинцев? Вопросы, понятное дело, чисто риторические. Кстати, в киевских журналах (в отличие от львовских) о Польше редко вспоминают как об историческом враге. Наоборот, преобладает заинтересованное внимание к нашей северо-западной соседке. Этому очень способствует подчеркнуто дружественное отношение к Украине нынешнего польского руководства.
Я уверен, что много и долго враждовавшие в прошлом народы способны к полному примирению. Способны потому, что у них есть какое-то отношение друг к другу. Даже если оно пока что с отрицательным знаком, они не понаслышке знают о существовании друг друга. Отношение, пусть и пристрастное — это отношение, это не безразличие. Не зря же говорят, что от любви до ненависти всего шаг. Все мы помним, как под конец горбачевской эры западный мир вдруг пламенно полюбил «русских» (коллективный псевдоним населения СССР), которых до этого боялся и ненавидел. Правда, почему-то сами русские (без кавычек) никому особой любовью не ответили. Может быть, по данной причине это чувство сравнительно быстро угасло и на Западе.
Сегодня украинцы для большинства поляков (не для всех, к сожалению) — родственный народ, спасшийся, как и они сами, от коммунизма. Ощущение этой общности судеб заставляет забыть прошлые обиды. Правда, и тут, как говорится, не без нюансов. Среди галичан и волынян есть люди, настроенные антипольски, есть экстремисты, воюющие против польских памятников. По ту сторону границы у наших экстремистов имеются зеркальные антиподы, есть реваншисты и тому подобная публика. Я воспринимаю такие вещи как «налог на свободу» и не позволяю, чтобы они заслоняли более важные вещи: именно Волынь и Галичина сегодня сильнее всего связаны с Польшей, процветает приграничная торговля, многие жители в двух наших странах успели построить на ней свое благосостояние.
А вот в Восточной Украине Польша не воспринимается как некий «былой враг». С точки зрения жителей Изюма, Ахтырки или Полтавы, вражда с поляками — дело настолько давнее, что уже не задевает живые чувства. Поэтому отношение к Польше здесь куда более спокойное.
Тема примирения народов очень важна. Общественное сознание всех без исключения посткоммунистических стран не позволяет себе забыть исторических врагов, внутренних и внешних, забыть угнетателей — как реальных, так и вымышленных — и в этом наше отличие от стран, лежащих дальше к западу. Там на обсуждение подобных тем смотрят как на проявление дурного тона. По нашу же сторону бывшего железного занавеса различается только степень страстности обсуждения, но идет оно везде. 10–12 лет назад такие «обсуждения» в нескольких случаях предшествовали началу военных действий.
Запад подает нам совсем другой пример. У многих на памяти послевоенное примирение Германии и Франции после веков вражды. Поначалу мало кто верил, что из этой затеи будет какой-то толк, но за рукопожатиями государственных деятелей последовали молодежные обмены, последовало согласование школьных учебников истории (мера исключительно важная, хотя и очень трудная) — и как-то мало-помалу, почти незаметно, «процесс пошел». Никто не назовет дату, когда примирение состоялось, но оно состоялось, в 2003 году уже всерьез и торжественно обсуждается вопрос о государственном объединении Германии и Франции.