Зная это, не стоит задним числом сильно удивляться тому, что преобразовательная модель, избранная руководством Украины в 1991 году, была моделью одностороннего экономизма, а еще точнее — рыночного фундаментализма (кто-то сказал даже: «рыночного изуверства»). Самой слабой стороной трансформационной модели образца 1991 года был ее антиисторизм, забвение органической связи «прошлое — настоящее — будущее». Такая связь — объективная данность, не зависящая от чьего-то желания. Ее не обойти и не перепрыгнуть. Ее существование исключает создание новых институтов общественной жизни в виде простых копий чужого опыта, пусть и самого лучшего. Образцовые (или стандартные) модели обновления, рекомендованные многим странам постсоветского пространства, в том числе Украине, оказались неработающими. Механически, искусственно воспроизвести итог развития другой страны не удавалось нигде и никогда.
Открытие, сильно удивившее реформаторов первого призыва, состояло в том, что рыночные реформы — это лишь средство решения задач социального развития. Критерии оценки любых реформы должны включать вопрос: способствуют они гуманизации общества или нет? Никто не спорит о важности экономической сферы, но когда наши реформаторы очнулись от первого обморока рыночного романтизма, то внезапно выяснилось, что социальная составляющая, духовная жизнь, культура, нравственные ценности еще важнее. Некоторые из реформаторов (к сожалению, до сих пор еще не все) вдруг сделали открытие, хорошо известное до них — открытие, которое можно выразить словами: не человек для рынка, а рынок для человека. Но, как видно, не зря говорят, что чужие шишки ничему не научат, только собственные.
Наибольшие потери Украина понесла на начальном этапе реформ, которые разворачивались без какого-либо обоснования, не было даже примерного представления о том, как и в какой последовательности их осуществлять. Действовали по известному большевистскому принципу — сначала разрушить все «до основанья, а затем» начать строительство с нулевой отметки. В стране, которая больше семи десятилетий строила свою экономику на антирыночных началах, были сразу введены удивительно смелые рыночные новшества.
В начале реформ был принят ряд базовых законов рыночной экономики. Эти законы скопировали с иностранных аналогов, и большинство из них оказалось нежизнеспособными по очевидной причине — такой экономики у нас тогда не было. Украина одной из первых среди посткоммунистических стран (даже раньше Польши) ввела налог на добавленную стоимость, не имея для этого ни малейших предпосылок. Результат закономерен: был нанесен очень болезненный удар по финансам субъектов хозяйствования.
Открытость экономики той или иной страны может быть полезна лишь в том случае, если надежно обеспечена реализация ее конкурентных преимуществ. В противном случае открытость действует разрушающе. Не случайно Германия и Япония ввели конвертируемость своих национальных денежных единиц только в середине 60-х годов, то есть не раньше, чем были преодолены последствия военной разрухи. Мы же поспешили сделать это в условиях глубокого экономического кризиса, практически одновременно с переходом на мировые цены на нефть и газ — переходом, который сразу сделал у нас убыточными не только отдельные предприятия, но и целые отрасли. А разговоры об утверждении в экономике конструктивной конкурентной среды так и остались разговорами.
Преувеличенными оказались и расчеты на внешнюю помощь. К тому же финансовая поддержка украинских реформ предоставлялась, как правило, «в одном флаконе» с необоснованными оговорками и требованиями, ее сопровождали условиями, в том числе политическими, которые мало соответствовали реальностям момента. Этому есть свое объяснение. Западные партнеры рассматривали Украину, прежде всего, с точки зрения ее принадлежности к бывшей советской империи, дальнейшее влияние которой они считали нужным тем или иным способом ограничить. На другие посткоммунистические страны Центральной и Восточной Европы они смотрели иначе. В конечном счете, Украина каждый раз оставалась наедине со своими наиболее сложными проблемами.
Мы излишне старались копировать законодательство стран ЕС. Дело это, конечно, хорошее, но надо было понимать, что среда, в которой применяются законы в ЕС, мягко говоря, отличается от нашей. Для сравнения: Польша взялась за решение этой проблемы лишь на заключительном этапе своего присоединения к Евросоюзу. Нет смысла принимать законы, которые неминуемо будут отторгнуты не готовыми к ним общественными институтами и общественной практикой. Помимо прочего, это подрывает авторитет государства и не способствует уважению к законам вообще. В целом же несоответствие законодательной базы экономическим реалиям — это прямое приглашение к расширению сферы теневой экономики.