В Украине слишком рано, еще в 1991 году, и явно поспешно взялись за приватизацию банковской системы. Сравните: в ряде стран бывшего «соцлагеря» к этому подошли только сейчас, на продвинутом этапе реформ. Это еще один просчет той модели перехода к рынку, которой у нас придерживались. Приватизация банковской системы тогда, когда не было свободных капиталов, соответствующей законодательной базы и других необходимых предпосылок, стала приглашением к «законному» присвоению государственной собственности. Все наши «олигархические» структуры именно оттуда.
По причине такого нагромождения ошибок наши реформы начали быстро терять даже подобие конструктивной направленности. Их результатом стали ускоренная разбалансировка и частичный развал народного хозяйства, последствия чего мы не можем преодолеть и до сих пор. Рекордная гиперинфляция 1993 года (10 256 %) и обвальное 25-процентное падение ВВП в 1994 году (не уверен, были ли другие подобные падения в мировой практике, — разве что во времена войн) явились результатом именно структурной разбалансировки экономики.
Совершая прыжок в рыночную экономику, руководство Украины исходило не только из бесспорных истин, но и, как выяснилось позже, из некоторого количества мифов. Один из таких мифов заключался в убеждении, что свободное общество, к которому мы так стремились, должно придерживаться правила «Дозволено все, что не запрещено». В действительности это правило годится лишь для стран старого капитализма, где жизнь за века выявила все, что безусловно следует запретить. Мы же входили в рынок (говорю об Украине, но то же самое было и в России), располагая исключительно советскими законами, которые не предусматривали рыночных отношений и поэтому не содержали совершенно необходимых запретов. Зато эти советские законы прямо запрещали вещи, без которых рынок немыслим. Первопроходцам рынка приходилось двигаться как по минному полю, нарушая законы обоих миров. Неудивительно, что первую когорту бизнесменов составили люди наиболее дерзкие, в том числе и не склонные дружить ни с какими законами. Многие из них с тех пор так и продолжают жить за счет дыр и щелей в законодательстве (а таковые, увы, не переводятся). Другие, не отрицаю, стали респектабельными предпринимателями.
Рыночный романтизм украинских реформаторов первого призыва не только был страшно решительным, но и легко отступал. По этой причине украинская экономика на годы стала чем-то вроде улицы одновременно с право- и левосторонним движением. Во многих странах гармонично сосуществуют частные и государственные предприятия, под занавес советской власти в СССР тоже собирались строить «многоукладную» экономику (хотя никто не успел толком понять, что имелось в виду), но нет и не может быть «смешанной экономики». Правила игры для государственных и частных предприятий не могут быть взаимоисключающими, иначе это открывает ворота для бесконечных злоупотреблений.
В России в результате подобного развития событий, при всех сопутствующих социальных и политических потерях, была хотя бы решена задача «первоначального капиталистического накопления», у нас же не вполне решена и она. В России уже сложился крупный капитал, способный мобилизовать средства для решения серьезных хозяйственных задач, в Украине он пока относительно слаб. Слишком уж несоразмерны были с самого начала денежные потоки в двух странах.
Другим мифом, принятым как руководство к действию (точнее, к бездействию), стало утверждение, будто государство должно как можно скорее освободить экономику от своего присутствия. Авторы таких утверждений не знали, что государство может освободить экономику от своего присутствия только там, где сформированы и эффективно действуют полноценные рыночные механизмы. И — внимание! — только там, где оно, государство, есть.
В годы принятия самых ответственных экономических решений Украина, безусловно, располагала всеми необходимыми внешними государственными атрибутами, но государства в полном смысле слова еще не было. Не было организма с естественным иммунитетом ко всему, что противопоказано обществу в целом. Государственный аппарат долго не мог избавиться от психологии «союзной республики» — то есть, по существу, от психологии сотрудников некоего регионального подразделения или регионального управления.