Даже если отвлечься от допущенных ошибок, переход к рынку вообще оказался для нас куда более сложным, чем для других стран Центральной и Восточной Европы. Обычно говорят, что дело тут в нашем более долгом пребывании в условиях тоталитарного режима. Это, конечно, верно. Но есть причина важнее. Странам бывшего соцлагеря коммунистический строй был навязан извне, его туда принесла Красная Армия, и население этих стран не могло не помнить об этом. Навязанное извне приживается плохо, будь оно даже самым распрекрасным на свете. Освобождение от навязанного — всегда величайшее событие, радостное потрясение. Его анестезирующее действие таково, что испытания и трудности первого периода почти нечувствительны. Уверенность, что можно вернуться в некий довоенный золотой век (был ли он на самом деле золотым, совершенно неважно), давала мощную психологическую установку на перемены, порождала доверие к реформам и реформаторам. Реформы олицетворяли независимость, реформы были пропуском в золотой век и одновременно в Европу.
В Украине дело обстояло не совсем так. Украина хотела независимости, но миф о золотом веке изобилия и счастья, в который можно вернуться, у нас отсутствовал. Что-то отдаленно похожее было в семи наших западных областях, но это неполные 19 % населения Украины. Рассуждая прагматически, можно сказать: если бы в Украине господствовало восприятие советского строя как навязанного извне, старт наших реформ оказался бы куда успешнее. Царило бы настроение: сжать зубы и перетерпеть, ради независимости будем есть лебеду, давайте нам все реформы сразу и поскорее. У нас же в 1991 году очень многие, горячо желая независимости, безотчетно представляли себе что-то вроде независимой УССР. Просто отделимся и будем жить. Причем жить сразу лучше, уж очень много нахлебников мы сейчас кормим.
Ситуация в России в чем-то совпадала с нашей, а в чем-то нет. 99 % русских не думали ни о какой независимости, потому что им и в страшном сне не могло присниться, будто Россия от кого-то зависит. Акт о суверенитете России, принятый Верховным Советом РСФСР 12 июня 1990 года, выглядел в глазах большинства россиян как некое чудачество либо еще один ход в хитрой политической игре, смысл которой ясен пока лишь самим игрокам.
Украину (до Каменец-Подольска и Шепетовки) и Россию объединяло тогда ощущение, что советский строй, если и был навязан, то своими же. Большинство русского народа, как и большинство украинского народа, привыкли считать этот строй, как бы он ни оказался плох, собственным изобретением — что, скорее всего, близко к истине. Социологические опросы показывают, что отношение к коммунистическому наследию в наших странах усредненно совпадает. Не случайна и постоянная близость процентов, набираемых коммунистами на выборах в Украине и России.
Глава седьмая
Об отношении друг к другу
Шуточки
Несколько лет назад киевское издательство «Наукова думка» издало дневники Владимира Ивановича Вернадского за период между октябрем 1917-го и январем 1920-го, судьбоносное и роковое время Украины. Почему-то я взял этот коричневый томик из стопки новых книг, и, как часто бывает, он сразу открылся на важном месте.
Запись от 24 (11) ноября 1919 года, которую я хочу процитировать, Вернадский сделал в Ростове-на-Дону под впечатлением от разговора со своим знакомым, неким Юреневым, «об украинском вопросе». Для меня эта запись кое-что приоткрыла.
После того как 31 августа 1919 года в Киев вошли части белой армии генерала Деникина, деникинское «Особое Совещание» прекращает финансирование молодой Украинской академии наук. Большевики, до того семь месяцев занимавшие Клев, пощадили Академию. Они даже реквизировали для УАН пансион графини Левашовой по улице Владимирской, хотя на первых порах и смотрели на академию как на гетманскую затею, поскольку учредил ее в ноябре 1918 года гетман Павел Скоропадский. Для Вернадского, столько сделавшего для создания УАН, ее первого президента, прекращение финансирования было трагедией. Он и академик Степан Прокофьевич Тимошенко (впоследствии — член многих академий мира, крупнейший специалист XX века в области механики, вынужденно отдавший свой талант Америке) делают все возможное для спасения своего детища. Вернадский приехал в Ростов, добился встречи с Деникиным и спас Академию. Упомянутый разговор произошел незадолго до этого. Запись Вернадского я привожу в сокращении.