Украину, вероятно, можно упрекнуть в незнании некоторых вещей, но в незнании России нас не заподозришь.
Объем накопленного зложелательства является проблемой всего постсоветского пространства. Помню, несколько лет назад один литовский эксперт обрисовал настроения некоторых политиков своей страны так: «У многих из них есть вполне определенное представление о границах Европы. Они имеют в виду восточную границу Прибалтики и считают, что дезинтеграция России была бы наилучшим выходом, поскольку оправдывала бы изоляцию России от Европы». Два удовольствия в одном флаконе: дезинтеграция и изоляция. У меня подобные мечты вызывают жалость к мечтающим. Очень похожими грезами, только прилагая их к нам, тешат себя и некоторые наши российские «доброжелатели», сочиняющие статьи о неотвратимых потрясениях, ожидающих Украину.
Как со всем этим быть? У демократических государств нет рычагов против своих «отмороженных», пока те не переступили закон, но подчеркнутым дружелюбием к соседям руководители этих государств могут и должны подавать пример своим гражданам. Это, пусть и не мгновенно, но в разумно непродолжительное время (сужу по Польше) передается и общественному мнению, и средствам массовой информации.
Борис Николаевич Ельцин сделал несколько заявлений в этом духе («Проснулся утром, подумай, — что ты можешь сделать для Украины?»), и даже как-то признал, что Россия вела «не самую правильную политику» по отношению к Украине, но, как человек импульсивный, был на своем посту не всегда последователен. К тому же его влияние на общественное мнение России было в последние годы совсем небольшим.
Психологи уверяют, что жителям стран, лежащих между Россией и Западной Европой, присуща особая психологическая черта — так называемый «экзистенциальный страх» перед реальной или воображаемой угрозой гибели своей нации. Гибель может наступить в результате лишения ее государственной самостоятельности, ассимиляции, депортации или геноцида. Венгерский историк Иштван Бибо пишет, что данная психологическая черта влияла и влияет на судьбу и политику восточноевропейских государств. Их «экзистенциальный страх» исторически связан с Турцией, Крымским ханством. У украинцев, белорусов и литовцев такой же страх — страх за свое существование как наций связан с Польшей. Позже его порождали Австрия, Германия, Российская империя и СССР. Германию перестали воспринимать как угрозу после Второй мировой войны.
Это отношение, воспитанное веками бедствий, вслед за крушением Германии сосредоточилось на СССР, а после 1991 года, к удивлению новой России, оказалось перенесено на нее. Такое восприятие России вызывает у нее раздражение, обиду и нечто худшее — Россия не понимает ни нашего, ни чьего бы то ни было «экзистенциального страха», ведь перед русскими никогда не маячила угроза оказаться этнической жертвой, быть превращенными в нерусских. Если русские ощущали себя жертвами притеснения, то в границах своего государства и больше всего — со стороны самого же государства, и не по этническим причинам. Западноевропейцам данный феномен также психологически далек и потому малопонятен. Выходит, его вообще трудно объяснить за пределами своего круга.
Если бы россияне хорошо понимали страхи своих соседей, это помогло бы улучшить политический климат в нашей части мира. Наши опасения за само свое национальное существование объяснили бы россиянам очень многое, в том числе настойчивое стремление ряда посткоммунистических стран под крыло НАТО (и Украина уже официально туда стремится). Эта подозрительность не навсегда. Чем больше человечности, терпения, понимания и даже мягкости к тому, что, по ее мнению, является заблуждением, проявит Россия, тем скорее эта подозрительность пройдет, тем скорей утихнут и экзальтированные антирусские настроения. Такую политику сегодня проводит Путин.
Зуд борьбы
Если говорить об украинцах, мы, как народ великодушный, способны на удивительную смену восприятия буквально за одно-два поколения. На это обратил внимание историк Николай Костомаров. Изучая двадцатилетнее правление гетмана Ивана Мазепы, письма и документы того времени, отзывы путешественников и отчеты чиновников, он пришел к такому выводу: «Нельзя сказать, чтобы в те времена народ малороссийский питал какую-то привязанность к Русской державе и к соединению с “москалями”; напротив, мы на каждом шагу натыкаемся на факты взаимного недружелюбия и даже вражды между двумя русскими народностями…» Тем не менее, Гетманщина осталась в составе России. Почему? Костомаров объясняет: «Народ остался верен царю [после перехода Мазепы на сторону Карла XII] не из какой-либо привязанности, не из благоговейного чувства к монарху, а просто оттого, что из двух зол надобно было выбирать меньшее. Как бы ни тяжело ему было под гнетом московских властей, но он по опыту знал, что гнет польских панов стал бы для него тяжелее. Под русскою властью, по крайней мере, оставалось для него всегда духовное утешение — вера его отцов, которую никак уже не могли попирать “москали”, как бы ни относились они ко всем остальным народным правам». То есть Костомаров констатирует для периода на стыке XVII и XVIII веков, мягко говоря, неважное отношение простых людей Левобережной Украины к России на основании опыта первых десятилетий после Переяславской рады. Россия в то время для украинцев просто меньшее зло, и только.