— В конце концов, что вы теряете? У вас есть шанс, вы им можете воспользоваться. Короче, пятнадцать минут на размышление, после чего артиллеристы и медики — сюда, готовые прекратить борьбу под честное слово — вот сюда, остальные в здание.
Вряд ли в жизни этих людей случатся еще минуты такого накала, когда надо либо отринуть все прежние убеждения, либо добровольно пойти за них на смерть. За пятнадцать минут споры и ругань взвились до такого градуса, что караульные предпочли взять винтовки на руку, но до драки все-таки не дошло, хотя несколько человек расплевались окончательно, с обоюдными проклятиями.
— Становись! — гаркнул я по истечении срока.
Из массы офицеров потекли сперва одиночные люди, потом все более плотные ручейки и, наконец, во дворе образовались две группы, а третья ушла в здание. Я повернулся к матросам:
— Давайте, братки, как договаривались.
Первую группу человек в двадцать завели в помещение охраны, где морячки разложили свои приблуды.
— Кто готов дать слово? — я протянул листовку с напечатанным на машинке текстом.
— Эк у вас все серьезно… — ее принял седой подполковник.
— А как же, не в бирюльки играем.
Он зачитал обязательство не поднимать более оружия в гражданской войне и отдал бумажку следующему.
— Раздевайтесь!
— Я же говорил! — отчаянно вскрикнул совсем молодой прапорщик. — Расстреляют!
— Пардону просим! — перекрыл возгласы матросский бас. — Нам только правая рука нужна. Скидавайте рукав и все. Первы, подходь. Руку задери вверх…
Подполковник осторожно последовал приказу.
Бац!
Ему в подмышку впились иголки самодельной тату-машинки.
— Ай! Твою мать, сукин сын!!! Ты что делаешь???
— Тиха! — рявкнул басовитый. — Вы что думали, бумажку подписали и все, просто так отпустят? Нет, шалишь, граждане хорошие, теперь если кто с этим попадется — мигом к стенке!
— От нас требуют слово, но ему не верят! — воскликнул прапорщик. — Каинова печать!
— Почему же каинова? — я внимательно следил за реакциями офицеров. — Вы слово дали, мы ему поверили и в подтверждение сделали отметку. Или вы хотели нас через колено прокинуть, а? Ведь нет же? Не хотели?
— Не хотели, — буркнул прапорщик, а вот капитан в заднем ряду ощерился совсем нехорошо.
— Тогда чего вам боятся? Лет через пять от пота сама сойдет. А за пять лет война так или иначе закончится.
— Да уж, господа, — подполковник успел натянуть мундир и надевал шинель, — снявши голову по волосам не плачут.
— Вам-то хорошо, Николай Викентьевич, — процедил капитан, — вы первый, иголки чистые, а ну как нам заразу занесут?
— Не сахарные, не растаете, — басовитый матрос демонстративно налил в плошку спирта и макнул в него иголки.
Морячок по соседству потянул носом и всем лицом осудил разбазаривание ценной жидкости. На всякий случай погрозил ему кулаком, а затем повернулся к подполковнику:
— Одевайтесь и свободны. Погоны рекомендую снять, во избежание недоразумений. Если снова попадетесь с оружием в руках — разговор будет короткий.
— Я слово дал! — вскинул голову подполковник.
— Вот и хорошо. А если кто заразы боится, желающие могу после процедуры кожу спиртом протереть.
— Лучше бы внутрь, — гыгыкнул незмеченный мною остряк.
— Спирта не напасемся.
Офицеры понемногу повеселели, даже начали подшучивать и посмеиваться, ну и пошло-поехало — матросики лепили татухи одну за одной.
Наконец, дошло дело до артиллеристов, коих набралось человек тридцать.
— Вот что, граждане, мы тут немцев бить собираемся…
— За что это? — немедля возбухнул офицер с узким костистым лицом, которого я немедля окрестил «Мышлаевским». — Они же эвакуируются.
— Пленных расстреляли в Таганроге, несколько тысяч человек. Мы такое не прощаем.
Кое-кто скептически хмыкнул — надо же, пленных! Сволочь красную, вернее сказать.
— Так скажу, это наш дом, мы с вами можем хоть все горшки в нем перебить, это наше внутреннее дело, а вот немцам соваться не стоило. Короче, у нас есть тяжелая батарея, без нее будет туго. Отработаете — свободны.
— Что, даже без честного слова?
— Да.
— А, черт с вами! — отчаянно махнул «Мышлаевский». — Готов еще разок вломить немцам!
За ним подписались человек двадцать пять, остальные отказались.
Лютый и матросы сортировали пленных, когда ко мне снова приперлись коммунисты.
— Обсудили с товарищами, нам подходит, — начал Петро. — Я командир батальона, Семен комиссар.
— Только если ваш штаб…
— Наш общий штаб, — перебил я Семена.
— Хорошо, только если штаб в наши внутренние дела не лезет и ячейкам не мешает собираться.