— Годится. Куда пулеметы на доработку отправлять, решили?
— Так на Брянский завод, там примут.
Десяток работяг-коммунистов забрали первые «максимы» (правда, пока без затворов) на сани и отправились вваривать горловины. Пока шла погрузка, Семен рассматривал в окно происходящее в арестантских ротах.
— Офицерье? Куда их?
— Кто дал слово более не воевать, отпустим.
— Да всех их расстрелять, сволочь кадетскую! — прохрипел Семен с такой злобой, что я почуял за этим что-то очень личное.
— Вот и займись теми, кто откажется.
Петр вытянулся лицом, а вот Семен, наоборот, оскалился:
— Кровью повязать хотите?
— Кто их только что расстрелять предлагал? Или, товарищ комиссар, за нашими спинами отсидеться желаете? Так у меня сейчас лишних людей нет, все город к обороне от немцев готовят. А вас в бою я пока не видел, так что вот вам посильное дело.
— Всех под нож? — не выдержал Петро. — Не по-людски это.
Неожиданный для большевика гуманизм я пресек практическими соображениями:
— А что с ними делать? В дупу целовать? Им дали выбор, они выбрали. То есть это те, кто при первом же удобном случае будут в нас стрелять и хорошо еще, если не в спину.
Семен утянул за собой пребывающего в сомнениях Петра и что-то ему втолковывал по дороге. Коммунистический батальон, зябко топчась на месте и пуская облачка папиросного дыма и пара, выстроился перед зданием арестантских рот, Петр каркнул команду. Из здания вывели человек восемьдесят, рабочие перекинули винтовки с плеч и повели их, как тут говорили, «к Духонину в штаб» без всяких видимых сантиментов.
Гайдамацкий гарнизон Екатеринослава сокращался с каждой минутой до величин совсем незначительных — к нам не примкнули только самые свидомые. И то, в городе не остались, а предпочли свалить в направлении Директории, но уже без оружия. Винниченко попытался нам по такому случаю заявить протест, но я легко отбил тем, что гайдамаки пытались действовать вопреки нашему соглашению о разделе сфер влияния.
Так что получился у нас самый что ни на есть Ноев ковчег: анархистов навалом, эсеры имеются в количестве, большевики есть, бывшие гайдамаки есть, если немцев побьем, наверняка еще из них кто-то присоединится. До полного комплекта не хватает марсиан с треножниками и польских гусар.
— Несторе, а що з ликарямы робыты?
Война и немцы
Декабрь 1918, Екатеринослав
Вопрос Лютого застал меня врасплох, я опять не успел влезть в черновики программы, пришлось идти разгребать самому. Врачей, фельдшеров и санитаров набралось от силы две дюжины, и я решил побеседовать с каждым. Большинство предложение служить в медсанчасти нашей армии восприняло спокойно — клятва Гиппократа, не все ли равно, где людей спасать и лечить. Но стриженный под ноль медик прикурил папироску и наморщил нос бульбочкой
— Почему к нам другое отношение?
— В России слишком мало образованных специалистов, чтобы ими разбрасываться.
— Хорошо, с врачами понятно. А инженеры? Я знаю, что среди пленных офицеров были инженеры.
Я поморщился:
— Да, недодумали. Не учел. Сейчас пошлю за ними, может, еще успеем.
Врач выпустил табачный дымом вверх и вправо, изображая сарказм:
— Гуманист, значит?
— Есть такое. Анархизм вообще учение гуманное, но мы не о политике. Встречный вопрос: вы на кадета или буржуя мало похожи, как в офицерскую дружину попали?
— Мобилизовали, еще при гетмане. В Киеве тогда всех, даже вчерашних студентов, гребли, вот и меня забрили. Прислали сюда, здесь в дружину…
— Из Киева, значит… — пробормотал я, пытаясь ухватить ускользающую мысль.
— Да, вся семья из Киева.
А у меня щелкнуло — ему бы монокль!
— На Андреевском спуске проживали?
— Да, в документах указано.
Ну я и схватил его бумаги — точно, Михаил Афанасьевич! В тыл, в санитарный отдел, подальше от передовой, сберечь и сохранить! Но врач Булгаков как-то не горел желанием трудиться на благо Приазовской республики, упирая на страсть анархистов к разрушению, пришлось его уговаривать и пообещать более подробный разговор, как немцев отобьем.
— І що ты його вмовляв, Несторе? Взяты за шкирку, струсыты и побиг бы, як ошпареный! — посетовал Лютый, терпеливо ждавший, чтобы отвезти на позицию тяжелой батареи.
За городской чертой, на выгоне выстроились в ряд четыре шестидюймовые гаубицы с зелеными щитами. Вокруг них возилось человек сорок, чуть поодаль, перед палаткой стояли на треногах артиллерийская буссоль и дальномер. В палатке спиной к печке-буржуйке над растянутой по планшету картой сидел «Мышлаевский», столик перед ним украшали бинокль и другие приборы, «шедшие в комплекте» с батареей. Прикуривая одну папиросу от другой, он елозил линейкой по карте, «шагал» по ней циркулем и сверялся с данными на листке. Если данные совпадали, он быстро писал вычисления на другом, изредка заглядывая в книжечку с таблицами. От палатки к расчетам и обратно метался с приказаниями Паня Белочуб.