— Жаль, искренне говорю, жаль. Сидор, дай-ка саквояж!
Лютый подал кожаную сумку из тачанки.
— Вот, Пал Палыч, возьмите.
Я протянул капитану несколько золотых монет, но его реакция меня обескуражила, Скабичевский прямо вызверился:
— Да пошел ты нахрен, господин командующий! Я с германцем не за деньги воюю!
— Вы не так поняли, Пал Палыч. Это ни в коем случае не плата, это вам на дорогу. Времена, сами знаете, непростые, в пути пригодятся. Берите, берите, не кобеньтесь, как немцы.
— Может, вы мне еще и кузовок с едой на дорожку спроворите?
— Почему бы и нет, хорошему человеку не жалко. Может, передумаете, а? Нам артиллеристы ой как нужны.
— Нет уж, — расслабился и сгреб монеты Скабичевский. — Странный вы человек, Нестор Иванович, другой бы давно меня пристрелил и дело с концом.
Двое суток, пока частями разоружали и переправляли эшелоны дивизии, оставив традиционные десяток винтовок и пол-ящика патронов на вагон для самообороны, «Анархия» гуляла по путям, неприветливо шевеля стволами орудий.
Наконец, генерал Верниц погрузил в офицерский вагон свои «вильгельмовские» усы и общее недовольство (чем живо напомнил мне полковника Швейцербата, немецкого коменданта Таганрога) и убыл в фатерлянд, оставив нам на съедение двадцать офицеров и пятнадцать унтеров второго батальоне 71-го полка, которых немедля определили в опустевшие арестантские роты.
В пять вечера, когда солнце уже свалилось за горизонт, из мрака за Амурским мостом с ревом выполз бронепоезд, разбрызгивая из поддувала красные и золотые кометы. Прогрохотав по фермам, он с гвалтом, стуком, грохотом вполз под станционный семафор, еще раз дико заревел и по лязгающим стрелкам свернул с главного хода на запасные пути Екатерининской дороги.
Наши бронеплощадки на фоне отбитого «Сечевика» смотрелись бедными роственниками, а на фоне этого монстра уж и не знаю как. Три броневагона закованы в зеленоватую броню до самых верхушек рельсов, два орудия молча таращились черными дулами вперед и назад, граненая глыба паровоза тихо с урчанием выбрасывала искры на шпалы. Из открытых бойниц торчали тупые рыла пулеметов и сочились тонкие струйки пара.
Злобно просипев и громыхнув буферами, бепо остановился, скрипнула бронедверь паровоза, открыв взглядам освещенное красным заревом нутро, по лесенке вниз ловко скатился высокий человек, с ног до головы закованный в черную кожу.
— Федос!
— Нестор!
Мы влипли в объятья и долго не могли оторваться — набежали остальные, куча-мала росла и прыгала, радостно вопя, так что до Евгена Полонского дело дошло не сразу, но его тоже облапили со всех сторон — наш ведь, свой!
Команду бронепоезда, почти исключительно моряков, расхватали встретившие знакомых наши матросики и утащили к себе, праздновать встречу. А мы, чтобы не ходить далеко, устроились на вокзале.
Главной неожиданностью стала речь Щуся — почти правильный русский, с небольшими вкраплениями суржика. От военно-морского форса осталась у Федота только бессмертная тельняшка и, тоже неожиданно, натянутая на околыш кожаной фуражки лента с золотыми буквами «Свободная Россия». Полонский вместе с Федосом тоже перешел с клешей и бушлата на кожу (что понятно — внутри железки с острыми углами нужна одежка попрочнее), еще одного матроса в скрипящей с головы до ног униформе броневиков нам представили как Дмитра.
Узколицый парень лет двадцати пяти с длинной шеей, в непременной тельняшке насторожил меня затаенным в глубине глаз выражением загнанного зверя, и я постарался наводящими вопросами выяснить, кто это и откуда.
— Дмитро у нас дуже великий начальник! — хлопнул узколицего по спине Федос. — Командовал Особым отрядом при ВЧК!
— Попов, — сунул он мне ладонь. — Не слушайте этих балаболов, никакой я не начальник. Ушел я из ЧеКи, свободу искать, ребята говорили, у вас тут хорошо.
— Ага, когда боя нет, то хорошо, а как война — хоть увольняйся.
Погыгыкали, выпили по маленькой за встречу, а потом я навел ребят на рассказы о былом. Ох, помотала их жизнь за какие-то полгода!
Отряд Полонского и Щуся сумел в апреле пробиться в Крым, там из наших матросов сформировали команды, которые обеспечили уход из Севастополя крейсеров «Кагул» и «Прут». В Новороссийске своими руками корабли и затопили, после чего примкнули к Таманской армии, с которой пробивались на восток. Ходили в штыковые на пулеметы, безжалостно резались с казаками, у Святого Креста догнали армию Сорокина, с ней держались, сколько могли, против Корнилова. Щусь пил не пьянея и рассказывал о диком ожесточении последних боев, когда убивали не только пленных, но и раненых, о повешенных и разгуле чекистов…