Съезд начался со вступительной речи, в которой я обозначил цели и огласил первый наказ делегатам от Гуляй-Поля. Избрали президиум, и началась неизбежная тягомотина — приветствия. От повстанцев, от волостей, от левых эсеров, от коммунистов, от моряков. Я эту говорильню с удовольствием похерил бы, но — традиция.
Ну хоть выступали коротко и все как один призывали к единству. Дальше рутина, утверждение повестки с вопросами о земле, о программе, о текущем моменте, доклады с мест, об отношении к Советской России и к Директории.
Начали докладами с мест — где чего не хватает, как самоорганизоваться и наладить взаимопомощь.
«Съезд Советов, обсудив вопрос по докладу с мест и ознакомившись всесторонне с тяжелым положением пострадавших за дело социальной революции… » и дальше преамбула на две страницы, а потом в двух фразах решение по сути: «организовать при Советах фонды взаимопомощи, утвердить порядок их работы». Но у людей, когда они слушали «за великое дело освобождения трудовых народов всего мира», горели глаза, а я, наверное, слишком циничен для этого времени.
Но я-то еще что, вот кто циничен, так это большевики. Или это такая простота, что хуже воровства? Ночью меня подняли экстренной телеграммой: из России к нам едет правительственный поезд, просьба встретить как родных, подписано товарищем Артемом.
Хоть смурной и мутный с недосыпу, но на холодный и выметенный ради такого случая перрон я вышел в радостном предвкушении, ожидая увидеть своего рода дипломатическую миссию, с которой мы, наконец, устаканим отношения Приазовья и России.
На мосту свистнул паровоз и через несколько минут втянул на вокзал Екатеринослава состав из пяти вагонов первого класса и двух салон-вагонов, положенных министрам или большому путейскому начальству. Не хухры-мухры, сразу видно, большие люди едут, борцы за равноправие.
Первым с площадки сошел совсем старорежимный проводник в полной железнодорожной форме, даже пуговицы и кокарда с орлами, протер поручни и встал у лесенки. Вторым появился Артем, в обычном пальто и теплой шапке, а за ним повалила целая толпа, в которой я с удивлением опознал Ворошилова, Пятакова и еще пару полузнакомых лиц, которых видел то ли в Москве, то ли в учебниках истории.
С Артемом мы обнялись вполне радостно, но он сумел обломать мои ожидания парой фраз:
— Вот, познакомься, это члены нашего временного Совета народных комиссаров.
— В каком смысле «нашего»?
— Нашей республики, — разулыбался Артем.
Кажется, у евреев было специальное слово, описывающее такую сверхнаглость, и его мне напомнил обомлевший не меньше меня Задов, стоявший за моим плечом. Сквозь зубы, еле-еле слышно он пробормотал:
— Видал я всяких поцев, но чтоб такая хуцпа…
Ну что же, будем лечить.
— А что же не в Харьков?
— Харьков еще у гайдамаков, — простодушно брякнул Ворошилов.
— Н-да, задачка…
— В чем? — удивился Артем.
— Не знаю, как там в России, но у нас тут власть Советов. Вот сколько я помню, съезд еще никакого правительства не утверждал и не назначал.
— Так за чем дело стало? — усмехнулся Артем.
— Ну, товарища Клима знаю, наш, луганский, с тобой я уже давно знаком, а этих вот в первый раз вижу.
Чтобы не собачится на вокзале, всю толпу большевиков (совнаркомом я их решил не называть и всем нашим наказал поступать так же) увели кормить-поить, а тем временем я экстренно раздавал указания. Когда их предоставили в Зимний театр к открытию второго дня заседаний, начался цирк.
— Товарищи крестьяне и рабочие! — воздвигся над столом президиума Боря Вертельник, — к нам приехало новоиспеченное где-то правительство Украины, составленное только из большевиков-коммунистов. Это правительство уже собирается произвести свою большевистскую монополию над Советами. Мы все, товарищи, должны задать себе вопрос: допустимо ли это?
Зал недружелюбно зашемел, все взору устремились в ложу, куда мы усадили Артема со товарищи.
— Товарища Сергеева, известного нам по партийному прозвищу Артем, мы знаем и просим ответить на вопросы! Федор Андреевич, пожалуйте на трибуну!