Ага, известный украинский большевик Затонский, я, кажется, видел его то ли в Москве, то ли в Курске, и насколько я помнил, он не переживет тридцать седьмой год. Впрочем, как большинство «временного совнаркома».
— Нет у нас товарных вагонов, Нестор.
— Ай-ай-ай, — притворно огорчился я и даже охватил ладонью рот и подбородок, — значит, патронов ты нам не привез?
— Да сколько можно! — взревел Артем.
— Сколько нужно, столько и можно! Обещал — так сделай!
Мы чуть было не принялись орать друг на друга, но тут очень кстати подошел Ворошилов, и я поступил иначе:
— Климент Ефремович, к вам вопрос, как командующему армией.
— Слушаю, товарищ Нестор.
— Вот скажите, можно ли воевать совсем без патронов?
— Это как, вилами, что ли? — простодушно удивился Клим. — Чушь это, конечно, нельзя!
— А вот товарищ Артем требует, чтобы мы наступали без патронов…
Сергеев довольно отчетливо скрипнул зубами.
— Да еще в трех направлениях сразу. Из Харькова мы, положим, гайдамаков выбьем, а вот с Киевом не знаю, у Петлюры тысяч сорок войска, он всяко гетманцев раньше нас выбьет.
— У товарища Махно договор с Винниченко, — шепнул на ухо соседу Затонский.
— На Дон и Донбасс идет вся армия Корнилова, нам против нее хорошо бы в обороне удержаться, да еще союзнички в Крыму в любой момент укусить могут.
— Да, где уж тут во все стороны наступать, — нахмурился Ворошилов. — Но Харьков нужен! А там мы с Петлюрой сами разберемся.
Народ в перерыве успокоился, перекурил, над самозванцами поржал и уже в нормальном состоянии приступил к рассмотрению нашей программы.
— Товарищи! — задал тон Вертельник. — Теперь я хочу сказать вам, что если раньше все силы были направлены исключительно на фронт, где стояла опасность, угроза свободе, и работу на местах некому было проводить, а от этого немало пострадала наша хозяйственная жизнь, то теперь, когда мы нанесли неприятелю удар, когда мы чувствуем себя сильнее, наше внимание должно быть обращено на устройство своей экономической и политической жизни.
Ну и понеслось. Власть — исключительно Советам. Никаких ревкомов, комбедов и тому подобного. Выборы — всеобщие, равные, тайные и без партийных списков. Власть, понимаете ли, народу, а не партиям. Но самое главное — выборы непрямые, то есть село избирает свой Совет, он избирает делегатов в Совет волостной и так далее, до самого верха. Причем делегата можно в любой момент отозвать, если не справился или занесло. Да, не очень оперативное управление получается, но у нас на этот случай есть Революционный штаб, которому дано право объявлять волости на военном положении и брать всю власть на себя. А так Советы формируют наказ, подбирают (или нанимают) сотрудников Исполкома и этот наказ ему вручают.
Земля, разумеется, крестьянам. Культурные земледельческие хозяйства, то есть опытные, показательные, поля, пасеки, фруктовые сады, питомники и леса — объявляются достоянием всего трудового народа, там предписано создавать в коммуны, артели и товарищества, дабы не терять производительности. И привлекать на работу по найму специалистов — агрономов, ветеринаров и так далее.
Заводы, ясное дело, рабочим. И точно так же, как в волостях, избираются сперва Советы участков, они делегируют в цеховые и дальше, в заводские. И тем же манером Совет нанимает инженеров, техников, бухгалтеров и даже, прости господи, менеджеров для текущего управления. То есть людей, владеющих нужными профессиями.
Вот с миром народам у нас пока не очень, кругом война. Но, основываясь на прежнем опыте, постановили вести работу среди еще не примкнувших к нам повстанцев и батек — соблазнять программой, перетягивать к себе, если не удается всех, то хотя бы часть. А коли они начинают действовать поперек, то разоружать.
В качестве министерств, пардон, наркоматов, образовали отделы при ЦИК Республики. Товарищей коммунистов из начальственных кресел подвинули почти целиком, оставив только опытного финансиста Земита, екатеринославца Квиринга, адвоката Хмельницкого и самого Артема.
А чтобы большевики не так сильно переживали, проголосовали отправку ста восьмидесяти вагонов с хлебом в Москву и Петроград — мы много сгребли из того, что не успели вывезти немцы, зерно предполагалось отдать в фонды при Советах, но вот часть пустили на помощь голодающему пролетариату.
После всех дневных свар, заседаний, споров, обсуждений резолюций, голосований и разговоров в кулуарах голова у меня гудела, как пивной котел. Не будь за спиной опыта еще первых перестроечных митингов и нескольких созывов в Госдуме — ей-ей, рехнулся бы. А так довез меня Лютый на тачанке до штаба за пять минут, и я полез на третий этаж, где мне отвели комнатку, на ходу расстегивая портупею и бекешу в надежде упасть и заснуть.