— Так, хлопцы, а есть ли на станции белая краска?
— Много ли надо, Нестор?
— На бронепоезд.
— Зачем??? — ахнул наш комсостав.
— Так зима же, смотрите, снег лежит, — я потыкал пальцем в крыши ближайших хат.
— Камуфляж, — произнес на французский манер Нижняковский. — Защитная окраска, так маскируют танки и корабли.
Липский почесал затылок:
— Нет, столько точно нету…
— А навесни назад перефарбовуваты? — влез Лютый.
— Ну да.
— Тоди вапном побилыты треба, його змыты можна.
Точно, известка! Чего я в краску уперся, непонятно.
Пока перекрашивали состав на зиму, по всему району шла бурная движуха: мы готовились к расширению операций, члены ревштаба по обыкновению мотались во все стороны и скоро пришли к пониманию, что Гуляй-Поле хоть и заслуженное село, но инфраструктура в нем до уровня потребной для «столицы Приазовья» не дотягивает.
А дел у нас становилось все больше, особенно после решений осеннего съезда Советов. Белаш и Вдовиченко схуднули с лица, сколачивая из аморфных отрядов регулярные части, а Савва и Крат уматывались в лежку, создавая тыловые службы почти с нуля. Немало хлопот доставили немецкие колонисты, поскольку после ухода оккупантов кое-где приходилось выстраивать отношения по новой. В меннонитских округах, например, вокруг Федоровки-Фридрихсталя под Мариуполем все было просто отлично — сами меннониты больше пацифисты и потому еще весной с радостью передоверили самооборону нашим отрядам в обмен на хозяйственную помощь. К тому же, меннониты по своим внутренним закидонам не считали себя немцами, хотя происходили из Германии и говорили на немецком.
А вот остальных колонистов пришлось малость встряхивать — разболтались за время оккупации, понравилось кое-кому чувствовать себя первым сортом, а остальных — вторым. Только немцев в любом уезде никак не больше десятой части, а половина населения мало того, что за нас, так еще и вооружена.
В Новокарловскую под Пологами отправились тоже вместе с Нижняковским — к несменяемому начальнику милиции, варты и стражи в волости привыкли. Народу взяли немного — три тачанки с зачехленными пулеметами, два десятка конников, да четыре подводы с бойцами. Можно было и авто или броневик для солидности, да бензину и масел не напасешься по колониям разъезжать.
— Правильно у людей жизнь устроена, — слегка прищурился Юрко, когда тачанка загремела колесами по булыжной мостовой на въезде в колонию, — почти два года в стране буча, а у этих полный порядок…
По сравнению с украинскими, еврейскими и даже греческими селами, стоявшая вдоль балки Новокарловка выглядела куда ухоженней: вместо изгородей между дворами густо росли кусты бузины, сейчас облетевшие, а летом, небось, зеленевшие в полное благолепие. Сама улица обсажена грушами-дичками, тянувшими вверх голые ветки, за ними, вдоль палисадников с запорошенными снегом клумбами — посыпанная песком дорожка.
— А это что такое, не знаешь, Юрко?
Нижняковский посмотрел на выделявшуюся среди черепичных или железных крышу из серых плиток:
— Этернит, материал такой, навроде шифера или сланца.
— Шифера? — слегка обалдел я от привычного слова. — Откуда берут?
— Так вон, за той околицей общественный кирпичный завод, там и делают.
Пока мы дотрюхали до небольшой площади с местной школой, лютеранской церковью и домом старосты, на ней уже занял позицию отряд самообороны, выставив из-за укрытий винтовки. Юрко привстал в тачанке и помахал рукой, из дома раздался окрик и на крылечко вышел староста-шульц.
— Гутен таг, херр Судерман!
— Гутен таг, херр Нишнаковски!
Из чердачного окна исчезло толстое рыло «льюиса», самооборонцы вылезали на свет и сходились в некое подобие строя. Ветерок донес вкусный запах ольховой стружки и мяса — не иначе, где-то рядом коптили припасы на зиму.
Только нас деликатесами не угощали, а встретили настороженно, ожидая предъяву за поведение некоторых колонистов при оккупации.
— Герр Судерман, — устроился я за канцелярским столом, — несколько человек из вашей колонии участвовали в карательной экспедиции в Белогорье, в ходе которой было расстреляно пятеро селян.
— Это Императорская и королевская армия! — староста попытался свалить все на оккупантов. — Мы только показывали дорогу!