Проводка заняла трое суток, наши потери — контузия куском льда при взрыве и пробитый борт одной посудины. Щусь, приняв доклады о швартовке последнего парохода, облегченно выдохнул, лег на деревянную скамейку в здании управления речной гавани, вытянулся и мгновенно захрапел.
Новость о снарядах огненной искрой пролетела среди командиров, штабных, артиллеристов и команд бронепоездов — живем! Началась суета, в которой очень не хватало предложенного Артемом НКПС, каждый боеучасток, каждый начальник желал получить снаряды немедленно и срочно, для чего высылал летучки из пяти-шести вагонов. На узловых началось столпотворение, путейцы сбивались с ног, пытаясь разрулить эдакую толчею. Сообщение от Калашникова из-под Горловки я поначалу принял за попытку проскочить вне очереди — в самом деле, зачем летучкой посылать ко мне перешедшего фронт офицера? Но Калашников весьма настаивал, что дело срочное и чрезвычайно секретное. Достучался телеграфом до Артема, попросил его обеспечить зеленую улицу и с первым же эшелоном снарядов, разгруженных с кораблей, отправился в Екатеринослав.
Щусь, почесывая затянутую в тельняшку грудь, расслабленно мечтал, сидя на мягком диване:
— Повернуся на бронепоизд, задам гадам спеку!
— Ты лучше скажи, как вам удалось так быстро реквизировать пароходы? Небось, владельцы не горели желанием?
— Та воны сами прыбиглы.
— Не бреши, как это сами?
— А ось так, Попов их до усрачкы залякав.
— Ну-ка, ну-ка?
Открывшиеся мне бездны подняли волосы дыбом.
Оставленный в Херсоне Попов навел в городе «правильный революционный порядок». А поскольку он никаких других методов, кроме чекистских, не знал, то и получилось у него нечто среднее между трудовой армией и концлагерем. Реквизиции, аресты, контрибуции, расстрелы — весь ассортимент. Когда местные пароходовладельцы узнали, что от них требуется всего лишь предоставить корабли для перевозки груза, они чуть ли не пинками собирали команды и умоляли везти именно на их судах, так их запугал Попов.
Самое печальное, что ни Щусь, ни Полонский словом против не возразили, более того, так и оставили Попова комендантом Херсона.
И никакие мои доводы, что своими руками вырастили себе в городе людей, которые первыми же побегут встречать добровольцев или гайдамаков, не действовали — чего контру жалеть?
— Тогда хрен тебе, а не бронепоезд.
— Чого?
— Того. Коли контру не жалеешь, так и своих не жалей. Будешь штрафным полком командовать.
Щусь посмотрел исподлобья, ожидая разъяснений.
— Чекистов мы арестовали, к ним анархистов из тех, кто много треплется и ни черта не делает. Возьми своих, из матросов, в командиры, вымуштруй, пусть покажут кадетам кузькину мать. Сделаешь — я тебе не один бронепоезд, а целый дивизион отдам.
— А якщо воны втекуть?
— Так подумай, как все устроить, чтобы не удрали. А хочешь, можешь им, как офицерам, татуировки набить. Букву «Ш» или даже «Щ», в честь тебя.
Мне показалось, что Федоса больше убедила «Щ», чем дивизион бронепоездов.
С летучкой мы прибыли в Екатеринослав одновременно. Стоило мне войти в здание вокзала, как следом два здоровых хлопца ввели связанного человека с головой, замотанной башлыком, и в светлой офицерской шинели, на которой поблескивали золотые казачьи погоны.
— Вот, батько, Калашник прислал.
Офицер задергался и замычал под башлыком.
— Развяжите. Здесь он никуда не денется.
Один принялся резать веревки, второй раскручивать башлык, из-под него появились черная шевелюра и вся цыганская рожа Дундича.
Рубай белых, хлопчики!
Декабрь 1918 — январь 1919, Донецкий бассейн
Дундич, наконец, выплюнул кляп и стряхнул последние веревки, а потом преувеличенно артикулируя каждый жест и слово, вытянулся в струнку, откозырял (к пустой голове, ага) и дурашливо завопил:
— Ваше высокопревосходительство!
Договорить ему я не дал — шагнул вперед и обнял, к полному изумлению притащивших его хлопцев и некторой оторопи моей охраны.
— Це ж товарыш Дундыч! — успокаивающе прогудел Лютый. — Вин одын цилого взводу стоить, а то й роты!
Олекса скинул шинель, под которой обнаружилась щегольская серая черкеска с серебряными газырями и наборным поясом, а под ней — атласный бешмет вызывающе алого цвета.
— Ну, рассказывай, как это ты докатился до жизни такой.
— Ово нече идти, Нестор, — белозубо улыбнулся Дундич, — прва накорми, напои…
— Может, тебя еще в баньке попарить? Или просто веником отхлестать?