После трех дней такой маяты вышестоящее начальство озаботилось поменять части на передовой, до батальона доскакал вестовой и передал приказ на отход в тыл «для отдыха перед наступлением», а им на смену выдвигался батальон 3-го полка. Но передача позиций тоже прошла непросто: махновцы уже не те, что всего несколько месяцев назад: вместо степной вольницы здесь цепко воевала почти настоящая армия, врывшись в землю и не погнушавшись натянуть проволоку. Если она будет набираться опыта так же быстро, то к лету драться с ней будет очень и очень непросто.
С отходом Дубровин кое-как справился. Самое главное, удалось вывезти тяжелораненых, устроив их на взбитом сене под войлочными попонами. Роту вывели недалеко, в Петрово-Красноселье, в училище при Штеровском заводе химических продуктов. На первый взгляд, от училища остались только здание — что не расточили войска, разграбили местные жители. Но в подвалах удалось сыскать три десятка настоящих матрасов, хоть и слегка подгнивших, в классах набралось немало парт, что снимало проблему с дровами. Дубровин приказал заткнуть или заколотить окна, протопить печки-голландки и размещаться.
Вначале отсыпались и приводили себя в порядок, стараясь чем угодно утеплить обмундирование. Драная шинель была в роте скорее правилом, чем исключением, обувь постепенно приходила в полную негодность.
Но уже на второй день штабс Коноплев и неунывающий Сабуров разжились самогоном, изыскали гитару, и вскоре в бывшем кабинете попечителя или директора расположился офицерский кружок с медсестрой Варенькой. Вскоре к ним присоединилась вторая медсестра со своим только что встреченным женихом, ротмистром Докутовичем, который сразу же попросил держаться на короткой ноге и называть его Боба. Он заскочил буквально на один день, чудом застал невесту и уже завтра должен отбыть в формируемый Сводно-кирасирский полк.
Господа офицеры напропалую ухаживали за барышнями, Сабуров под гитару приятным голосом пел романсы и цыганские песни. Прапорщик из третьей роты лихо исполнил «Яблочко» с правильными словами, затем наигрывал старые марши «Дни нашей жизни», «Егерский» и тому подобное. Звездой вечера стал Боба, виртуозно игравший на гитаре, что объяснялось двумя классами консерватории в качестве вольнослушателя.
— Эх, господа, какое было время! Петербург, белые ночи, я тогда познакомился с одной весьма симпатичной гимназисткой, — Боба подмигнул Оленьке. — Опера, рестораны, где это все?
— Ничего, — разлил самогон Коноплев, — мы еще отстоим молебны в московских соборах, а там и до Питера дотянемся.
— Это если у нас пороху хватит, — заметил Сабуров, — в прямом и переносном смысле.
— Союзники поставят!
— Да сволочи они, поставляют гнилье и старье, а что годно, паскуды-интенданты разворуют! — неожиданно для себя самого ляпнул Дубровин.
За все время боев его рота, несмотря на громогласные обещания «широкой помощи» французским и английским агентами при штабе Корнилова, получила всего десять комплектов обмундирования. Хотя начальство хвасталось, что получено двести пятьдесят тысяч, чего хватило бы на всю армию.
— Не все сразу, Миша, — пододвинул ему стакан Коноплев. — Разгрузить, оприходовать, довезти, распределить тоже времени требует.
— Ну не полгода же?
— Тут ты прав, интендантов вешать еще граф Суворов призывал.
Боевые офицеры слились в дружной ненависти к племени снабженцев и тыловиков, запив ее мутным самогоном.
Небогатой еды хватало: хлеб, постное масло, картошка, соленая рыба. Ничего особенного, для фронтового ужина даже неплохо, тем более, что Боба пожертвовал на стол две банки мясных консервов.
Сабуров дурачился, предлагая папиросы Вареньке, она отталкивала его руку с портсигаром и заливисто смеялась, а Дубровин вдруг понял, как она похожа на Софью де Боде, погибшую под Екатеринодаром. Потом на ум пришло убийства старика-стражника, Дубровин невольно примерил сцену на Вареньку, передернулся и остальной вечер помалкивал.
Барышни мило пели дуэтом под аккомпанемент Докутовича, остальные в меру сил подпевали. Дубровин исправно осушал стакан за стаканом, к полуночи довольно крепко набрался и не запомнил, как Варвару устроили в отдельной комнатке, а Бобе с Оленькой отдали директорский кабинет с отличной печкой.
Утреннее похмелье сразило не только его, но и всех остальных, за исключением крепко спавших медсестер, но строевой конь Докутович сумел встать и начал готовиться к отъезду. Глядя на него, встали остальные и сошлись над столом поправить здоровье.