Дубровин послал в обход через дворы половину взвода, но один из новеньких юнкеров ползком рванул вперед, оставив винтовку и сжимая в каждой руке по гранате.
— Назад! — заорал Дубровин. — Юнкер, назад!!!
Но тот прикинулся глухим, упал на землю и пробирался вперед, извиваясь змеей. Его шинель мгновенно из серой стала черно-коричневой, но только снизу.
— Рота, по пулемету залпом!!! Огонь!
Не слишком стройно бахнуло полсотни винтовок, им бодро ответил пулемет, а юнкер привстал на четвереньки и на карачках добежал до стены училища. Там, в мертвой зоне, он встал, залихватски подмигнул товарищам, отступил на шаг и одну за другой метнул обе гранаты.
Первая взорвалась на третьем этаже, вторая ударилась о карниз и упала обратно.
Пулемет замолк, рота метнулась вперед и вышибла засевших в училище. Дубровин добежал до стены, где лежал мертвый юнкер — осколком его же гранаты ему снесло полчерепа. Дотащивщие пулемет юнкера, увидев расплесканные по кирпичу серые мозги, зажмурились и отвернулись, а Курков сомлел.
После взятия коммерческого училища из махновцев как стержень выдернули. Они еще огрызались и порой весьма больно, но главным образом отступали, разбегались и прятались. Вскоре рота добралась до Юрьевского завода и тем закончила дело.
Дубровин подбивал итоги, черкая на листке в планшете — выбыло почти полсотни человек, пополнение как корова языком слизнула. А ведь будь на той стороне хотя бы пять трехдюймовок, вообще неизвестно, чем бы кончился штурм. Ранило начдива Третьякова, убило командира 3-го полка, ранило Рачевского и еще многих, только Курков в замызганном полушубке, как обычно, не имел ни царапины.
На площадь сгоняли пленных, подполковник в марковских погонах на замызганной шинели дергал их по одному на допрос, затейливо матерясь. Бог весть какими методами, но он добыл нужные сведения и вскоре поступил приказ с адресами, по которым в поселке следовало найти местных краснопузых. Поисками и арестами занималась команда подполковника, а рота Дубровина, как тогда, в Новороссийске, стояла в оцеплении.
Раненых, слава богу, не трогали — на фронте установилось молчаливое соглашение, что если раненые не сопротивлялись, их оставляли в живых и даже лечили.
Всего пленных набралось человек двести.
— Куда их? — остановил Дубровин подполковника.
— Рассортируем к хренам собачьим, — ответил тол на бегу, но посмотрел на капитана повнимательней и остановился. — Едрить, вы же Дубровин? Помню по Екатеринодару, охрененно мы тогда краснюков вздрючили!
Капитан кивнул.
Марковец выудил из-за пазухи коробку папирос, предложил закурить и объяснил:
— Ту гребаную сволочь, что командиры или, мать их, комиссары, в расход.
— А остальных? — затянулся Дубровин.
— Большую часть на рытье окопов и другие работы, хлобысь оно конем, никто этих засранцев даром кормить не будет. Ну и кое-кого в строй поставим.
— Не боитесь, что сбегут?
— Не учи отца и баста! Мы их, хе-хе, как наших там, клеймим. Так что если кто ухи наелся, пусть сбегают, через лупу и халупу, свои же кончат.
Команда подполковника тем временем вывела из толпы пленных дюжину человек и без лишних слов переколола штыками. Пленные угрюмо смотрели на казнь, Дубровин сжал зубы — при всех аргументах против, махновские татуировки под мышкой выглядели гораздо гуманнее, чем такая смерть.
Взятием Алчевска успехи корпуса закончились, так и не переломив шок от разгрома Шкуро. И вовсе не потому, что махновцы встали насмерть — насмерть встал тиф.
Черную весть принес капитан Рачевский, вернувшийся в строй и привезший из штаба дивизии новость, что в корпусе началась эпидемия. У Дубровина екнуло — в отличие от двух других рот, у него не было даже медсестры, не говоря уж о фельдшере.
Откуда и как пришел тиф, никто толком сказать не мог. То ли с Северного Кавказа, где от него почти целиком вымерла не к ночи будь помянута Таманская армия, то ли нахватались в отбитых у махновцев хуторах и поселках, но болели повально.
Роту Дубровина вернули на станцию Петровеньки — таскать носилки в санитарные эшелоны. Собственно, от «санитарных» в них было одно название — ободранные и грязные вагоны, все, которые сумели собрать. В здании вокзальчика, прямо на полу укладывали рядами привезенных на телегах стонущих, бормочущих, беснующихся в бреду сыпнотифозных, среди которых с каждым часом становилось все больше мертвых.
Обыватели забились в норы, большие чины предпочитали не соваться на эвакопункт — на свежего человека убойно действовали убойные крики бредящих и не менее убойные запахи. Из живых на станции оставались только врачи, медсестры да рота Дубровина под их присмотром, даже вездесущие мешочники и беженцы исчезли из вида.