— Недостаток патронов, — немедленно влез я.
На Артема было страшно смотреть — он очень переживал за своего однопартийца и при этом отлично знал, что все наши аргументы истинны. При слове «патроны» он вообще принялся перебирать бумаги в своей папке, делая вид, что его тут нет.
Военный с ромбами дернул щекой:
— Вам только дай! Отхватите еще несколько губерний…
Понятно, чего они боятся — наши агенты, а также приезжающие к нам из России в один голос сообщали, что под Черниговом, Полтавой, Курском и Воронежем постоянные крестьянские волнения, стычки с продотрядами, расстрелы и прочее безобразие. Разверстка-то на «наши» губернии назначена в сто миллионов пудов зерна, а заготовительный аппарат компрода ничем, кроме названия, от оккупационных сил не отличается. Причем сомнения вызывала даже сама цифра — что потребности армии и тыла, что возможности губерний вряд ли выражаются настолько круглым числом, явно взятым с потолка. Неудивительно, что в соседних с нами уездах растут настроения «А вот бы нам к батьке Махно податься!», эдак «Тамбовское восстание» может полыхнуть раньше и шире.
— Прошу прощения, — поднялся Голик. — Вы, наверное, имеете в виду телефонограммы в адрес транспортного отдела Губчека Курска?
— Их тоже! Зачем ваш пятитысячный отряд при пулеметах и орудиях движется на Белгород?
— Должен сообщить, — Голик принял поданную ему из задних рядов папку и раскрыл ее, — что никаких, ни пятитысячных, ни тысячных отрядов на Белгород не движется. Все наши силы на фронте против кадетов. Телефонограммы отправляли провокаторы, двое из них уже арестованы в Харькове.
На этом общую часть гости предпочли свернуть и перейти к более кулуарным разговорам. Пока готовились, член ЦК Каменев беседовал с членом ЦК Сергеевым — в Москве продолжался конфликт на тему военспецов между Троцким и Сталиным, последнего не сдержала и выраженная позиция Ленина в поддержку Троцкого.
Зря, конечно, Сталин так — без грамотного управления войсками хрен чего получится. Опасения насчет возможного перехода бывших офицеров к белым ясны, ну так кто большевикам доктор? Мы спецов изыскиваем и вербуем (нам проще, поскольку никакой ЧеКи или взятия в заложники у нас нету), вон, у Белаша в штабе уже три полковника работают, не считая чинов поменьше, по одному у Каретника и Марченко и так далее. Офицеры-то разные, среди тех, кто погоны на войне выслужил, хватает эсеров или сочувствующих эсерам, в том числе левым. Попадаются и уникумы — сторонники анархизма, только весьма и весьма умеренного. Только нам без разницы, главное, чтобы человек дело тянул и на сторону не смотрел.
Расселись в бывшей учительской, убрав со стола карты и прочее штабное имущество, вместо которого появились десяток разнокалиберных пепельниц и две настольные зажигалки. От такого приглашения к курению никто не удержался и к потолку немедля поплыли струйки сизого дыма от папирос и самокруток. Военный с ромбами курил, разумеется, понтовый «Дюшес» и морщился от вырвиглазного самосада наших командиров. Жуткое зелье, от него наверняка дохли мухи, комары и тараканы, за крыс не скажу.
Начали с разбора претензий, первым заявил Савва:
— Чотыры захидни уезда Харкивськой губернии за нашымы домовленостямы зайняти Червоною армиею, але ваши частыны заходять у Валки, Купьянськ та Вовчанськ. Бильше того, воны ведуть за собою ЧеКа!
— Ваши отряды отбили заготовленный хлеб! — немедля возбудился военный.
— Да, товарищи, — поправил пенсне Каменев, — это факт, что ваши отряды реквизируют хлеб, предназначенный для голодающих рабочих.
— Хлеб этот реквизируется чрезвычайками у голодающих крестьян, которых расстреливают направо и налево! — чуть не закричал Крат.
— Направо и налево нехорошо, — согласился военный, — но, я думаю, вы тоже не толстовцы.
— Мы за народ, — отрезал Вертельник. — За рабочих и крестьян. И не меньше за крестьян, чем за рабочих.
Каменев, напротив, говорил мягко и примирительно:
— Разрешите мне сказать, что мы тоже за рабочих и крестьян. Мы тоже за революционный порядок, не за самочинные действия отдельных частей. Мы, например, против погромов, против убийств мирных жителей…
— Где это было? — хором вскинулись Крат и Вертельник. — На наших повстанцев клевещут все!
— Как у вас с антисемитизмом? — перевел разговор Каменев.
Я чуть не ляпнул «Е трохы, тилькы для себе», но вовремя заткнулся — тема-то для Льва Борисовича животрепещущая. В мое время все знали, что вокруг Ленина сплошь инородцы и евреи — Дзержинский, Каменев, Сталин, Зиновьев и ты ды. Только с Каменевым, который по рождению Розенфельд, промашечка вышла: и папа у него крещеный в православие, и мама русская. По всем законам он — русский, а вот по черносотенным понятиям — еврей.