— У нас большие перемены, — тихо выговорил Винниченко.
Ну так-то да, армию УНР только ленивый не бил, целые полки к противникам переходили, атаманы разбегались, как тараканы с кухни при включенном свете. Из городов остались только Житомир да Винница, а территория сжималась с каждым часом. И власть, все больше уплывала к «главному атаману».
— То есть не у нас, я больше не председатель Директории.
— Петлюра?
Винниченко тяжело кивнул — трудно ему признать, что полгода назад не поверил моим «предсказаниям». Добивать его перспективой ухода Петлюры под крыло к полякам я не стал, напоил и накормил, после чего жалобы из Владимира полились потоком. Он помянул и запрет на издание украинских книг, и другие идиотские деяния царской власти, нежелание большевиков договариваться с Директорией, упертую позицию Корнилова насчет «Единой и неделимой» и много чего еще. Он почти выговорился, но напоследок припомнил еще одну страшную обиду:
— И называли нас не Украиной, а Малороссией!
Я закрыл глаза ладонью и захихикал. Вот уж не ожидал, что умный и образованный человек выкатит такую предъяву. Впрочем, о чем это я… видел я этих умных и образованных с кастрюлями на головах.
— Скажи, Владимир, что такое Великая Греция?
— Греческие колонии в Италии. Погоди, ты хочешь сказать, что Малая Русь — метрополия. А Великая Русь — колония? Стороженко недавно об этом писал.
— Нет, я к тому, что вы предпочитаете надуманные обиды. Ни греков, ни поляков с их Великопольшей и Малопольшей, ни армян с Великой и Малой Арменией не волнуют все эти приставки. А вы предпочитаете гордиться званием окраины. Которое, кстати, навесили вам поляки.
Можно было и помягче, но чую, нам Винниченко еще пригодиться, надо его слегка встряхнуть.
У атамана нашего нож пошире вашего
Март 1919, Екатеринославская губерния
Фронт против Корнилова держался, наступление на Винницу и Житомир шло по плану, Херсонская дивизия Григорьева заняла эвакуированный союзниками Николаев и продолжала наступление на Одессу. Причем настолько успешно, что французские солдаты замитинговали: одно дело стоять гарнизоном в тихом городке и совсем другое — воевать в полный рост. Хватит, с 1914 года навоевались, штык в землю, по домам! Командование пыталось задавить протест, но Григорьев подходил все ближе, и французы с греками решили, что пора и честь знать.
И свалили, после чего Григорьев разнес оборону Гришина-Алмазова и вошел в Одессу освободителем. На него немедленно пролился дождь наград, включая должность начдива-6, назначение военным комендантом Одессы и представления к ордену Красного знамени. Да что награды, трофеи ценнее! А трофеев набралось великое множество: десяток танков «Рено», уйма цистерн с бензином, тридцать тысяч винтовок, пять бронепоездов, патроны, снаряды, обмундирование, амуниция… Но «маловато будет! Маловато!» — григорьевцы сорвались в грабежи и погромы.
То есть все шло по-писаному, и вскоре нам грозило открытие третьего фронта, будто мало корниловцев в Донбассе и красных в Харькове. Немного времени оставалось, и я затребовал Полонского, только что во главе своей флотилии выхватившего Херсон из-под носа у Григорьева. Для скорости встречу назначили в Никополе, куда самый шустрый пароход догреб из Херсона за сутки.
Полонский выбрался на берег розовый и румяный, в распахнутом вороте неизменной кожанки полосатилась тельняшка, а на голове с лихим заломом сидела флотская фуражка с золотым якорьком.
Цветущий вид Евгена заставил меня налиться злобой: мы тут как ошпаренные носимся, из кризиса в кризис, а некоторые за наш счет жируют! Но Полонский жизнерадостно тряс мне руку:
— От спасибо, что вызвал! Я хоть отоспался, пока эта лайба шлепала, а то совсем зашивался!
— Что так? — оттаял я и подтолкнул Евгена ко входу в дебаркадер.
Евген скорчил недовольную. гримасу:
— Сначала Дмитро наломал дров, потом французы.
— Попов жив???
— Если бы, — безнадежно махнул рукой Полонский. — Союзники его сразу же после высадки взяли, и трех дней не прошло.
— Это что, у них такая контрразведка серьезная?
— Да какое там! Выдали, слишком многие на него зло затаили.
В точности как предполагалось.
— Ну и расстреляли его, у портовых складов, туда еще арестантов сгоняли, — Евген помолчал. — Говорят, кричал он, вроде бы даже на французском, да только его греки расстреливали. Вырывался, связывать пришлось. В последний момент пел «Интернационал».
— Помянем, — я махнул Лютому, откуда не возьмись на столе появилась бутылка и скромная закусь.