— Обычное дело, армия живет и меняется.
— Ты дальше читай.
Гуляй-Польский полк из Александровска отправить на смену 2-му Юзовскому полку, который вывести на отдых в Екатеринослав. Странно, почему не в Юзовку? Впрочем, там условия так себе, пусть шахтеры здесь в себя придут. Горловский полк… тоже в Екатеринослав, отсюда ему на смену Повстанческий Павлоградский… Бронепоезд «Пролетарий» на ремонт в Екатеринослав. Ну да, тут Брянский завод, больше некуда. Так, еще ротация… Стоп. «Пролетарий» — бепо с командой из коммунистов. Юзовский и Горловские полки — тоже с сильным влиянием большевиков. А вот Гуляй-Польский и Павлоградски, наоборот, за анархистов. Я быстро перелистал остальные приказы — черт! Один к одному!
— Голик в штабе?
— Через час должен подъехать.
Я буквально скатился по лестнице вниз, к Белашу и уволок его в кабинет директора училища. Верный Лютый встал у дверей с приказом пропустить только Голика. Белаш следом за мной просмотрел копии приказов и малость даже сбледнул с лица:
— Они стягивают коммунистические части в город.
— Даты смотри.
— Через десять дней. Что делать будем?
— Что за шум, а драки нет? — очень вовремя ввалился радостный Голик.
Его немедля посвятили в происходящее.
— Негласно арестовать командование этих полков, допросить… — предложил Белаш.
— А толку? Если это заговор, то руководят им точно не командиры полков. Если возьмем их, оборвем связи, а заговор останется, — возразил Лева.
Значит, надо заставить их раскрыться. Как там называлась операция ОГПУ? «Трест»? Вот что-нибудь в этом духе.
— А давайте поможем коммунистам!
Белаш и Голик вытаращились на меня, как на внезапно сбрендившего.
— Спровоцируем их на выступление раньше времени!
— Но как?
— Смотрите, отменяем или переносим на другие сроки вот этот и этот приказ, а тем временем удаляем из города охрану штаба.
— Нужен железный повод, чтобы не вызвать подозрений, — потер подбородок Голик.
— Разгоним за грабежи?
— За что позорить охрану?
— Ну, скажем, что подозревали одного-двух бойцов, но остальные его не выдали, вот мы и отправили сотню на фронт.
Мы обмозговали и другие детали, в целом контр-заговор начал обретать приемлимые очертания. Несколько повеселевшие, вышли из кабинета, по дороге в штаб я сунул нос в комнату телеграфистов:
— Какие у нас новые новости?
Из-за аппарата Боде вскочил паренек лет восемнадцати и подал мне свернутую в колечко ленту:
— В Харьков едет товарищ Троцкий.
Тыл — фронту
Март-апрель 1919, Область Войска Донского
Первое, что почуял Дубровин, когда пришел в себя — карболку пополам с кровью и гниющей плотью, а также тяжелый дух от печей. Полевой лазарет занял оба этажа станичного правления, но кирпичное здание, видимо, от старости, плохо держало тепло и его никак не удавалось протопить. Открыв глаза, капитан увидел только потолок в сеточке трещин, а попытка скосить взгляд вызвала головную боль, так что разглядеть соседа по палате удалось только на следующий день, когда внизу забегали и поднялся шум, связанный с отправкой в головной госпиталь.
Койку слева занимал забинтованный выше пояса Коноплев, который и прояснил Дубровину обстановку: здесь держали только легкораненых да еще таких, кто не выдержал бы перевозку, остальных по возможности отправляли в Ростов и Новочеркасск. Сослуживцев предполагали наладить туда же, где для их лечения и медикаментов побольше, и медицинский состав поопытней, но следующий транспорт то ли задерживался, то ли не планировался так быстро.
Оставалось хлебать лапшу на жидком бульоне, слушать принесенные ходячим Коноплевым новости, вести надоевшие уже через два часа разговоры раненых о куреве, врачах, температуре и сестрах милосердия, набранных из станичных баб…
— А что с Варенькой? — просипел Дубровин, как только смог говорить.
— Неизвестно, — дернул щекой Коноплев и зашипел от боли. — Нас без сознания привезли, ни сестры, ни врачи про нее не знают.
Оставалось надеяться, что Вареньку увезли лечить в какое-то другое место. И что забинтованные ноги смогут ходить — что с ними будет дальше, никто толком не говорил.
За окном скрипнул возок, заржала лошадь.
— Что там?
Коноплев поднялся, накинул на себя одеяло и уперся лбом в холодное стекло, за которым сыпал мокрый снег:
— Мертвых грузят. Три… четыре… еще два. Шестеро, значит.
В принципе, рассуждал Дубровин, смерть — естественный выход отсюда. В госпитале ты можешь умереть, тебя могут вылечить или отправить в Ростов. В Ростове тоже можно умереть, но могут и вылечить. Если вылечат — вернут на фронт, где ты снова можешь умереть, или получить ранение, с которым привезут в госпиталь. На колу мочало, начинай сначала. По всему выходило, что отвертеться от костлявой не выйдет, и Дубровин впервые задумался, а не помочь ли ей.