— Так что война? — вернул тему Коноплев.
— Война дала этой самой молодежи оружие, а наш обожаемый монарх и его окружение попросту не предвидели, чем это кончится. Несколько миллионов человек, обученных и привыкших убивать, с винтовками в руках и ветром в голове, — Жорж посмурнел еще больше. — Результат мы можем увидеть вокруг.
Частые прогулки по Ростову вышли Дубровину боком, вернее, ногой — она ныла все сильнее, наконец, Жорж пресек все возражения и потащил друга к профессору Напалкову:
— Не к гарнизонным же коновалам тебя вести, а тут частная клиника, все по высшему разряду.
— Погоди, какой Напалков? — всполошился Коноплев. — Николай Иванович? Тот, у которого Дроздовский умер?
— Дроздовский умер, а сколько выжило? Пошли, Миша, не капризничай.
Пролетка двигалась мимо сиротского института, в саду которого чинными парами гуляли девочки в одинаковых серых пальтишках.
— Вот ради них вы воюете, — буркнул Жорж.
Классные дамы в этот момент собрали своих воспитанниц и повели строем в здание.
— Прямо как у нас в кадетском, — загрустил Коноплев.
Ассистенты сняли с Дубровина валенки и одежду, и за него принялся сам профессор, небольшой человек с огромными ручищами хирурга. Страшно ругаясь и проклиная неумех из госпиталя, он прочистил рану, нанес мазь и оставил перевязку ассистентам.
На следующий день ноге стало заметно лучше, а тут еще Дубровину и Коноплеву выплатили содержание, которое задерживали уже три месяца. Организовал это Жорж, а на благодарности отмахнулся:
— Я уезжаю в Таганрог, вернусь на Пасху, должны же у вас остаться какие-нибудь деньги?
В его отсутствие сослуживцы чуть не перессорились: Коноплев впал в черную меланхолию и начал проповедовать необходимость массовых расстрелов.
— Да ты прямо как помещик Поскудников, — поддел его Дубровин.
— Кто?
— Поскудников, у Салтыкова-Щедрина, не помнишь?
— Нет…
— Он признавал «небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих», — процитировал по памяти Дубровин.
— Ну и правильно! — обиделся штабс-капитан. — Всех к стенке!
До возвращения Жоржа они почти не разговаривали, но Ставицкий вернулся радостный и возбужденный настолько, что его состояние передалось остальным.
— Айда в ресторан! — обнял он алексеевцев за плечи. — Есть отличный повод!
— У тебя день рождения?
— Нет, все гораздо лучше, — сиял Жорж.
— Наследство от Ротшильдов?
— Нет, мы вскрыли та-акую аферу, — Жорж поцеловал кончики пальцев, — ох, теперь головы полетят!
— А нам-то что с того? — скепсиса Коноплева хватило бы на десятерых.
— Вам-то как раз с этого много, они там к складам снаряжения присосались, а большие чины их покрывали. Айда в ресторан, как раз Пасха, разговеемся!
От мысли гулять там же, где швырялась деньгами вся эта спекулянтская и тыловая сволочь пополам с откровенными кокотками и вроде как приличными дамами, фронтовики отказались наотрез.
— Но надо же как-то отметить… — растерялся неунывающий Жорж.
— Давай сделаем доброе дело! — предложил Дубровин.
Коноплев и Ставицкий уставились на него с интересом.
— Я вот что подумал, — неожиданно засмущался Дубровин, — сиротский институт…
— Там гулять? — вытаращился Жорж. — Это, пожалуй, чересчур, хотя к ним и офицерскую казарму подселяли…
— Да нет же! Ты их видел? Сироты, все одинаковые, радостей почти никаких, а тут Пасха!
— И?
— Купим пирожных, отвезем в подарок.
Идею приняли без возражений, на извозчике добрались до лучшей кондитерской в городе и осчастливили ее заказом на все, что имелось в наличии, получилась громадная корзина. Ее еле запихали в пролетку, а потом еле затащили внутрь, и то с помощью возницы.
Швейцар из отставников, носивший седые баки и медали на форменном пальто, оглядывал компанию с настороженностью:
— Господа офицеры, вы к кому?
— Ко всем сразу!
— Извините, сегодня приемный день, но нужно назвать воспитанницу.
— Да уж, порядки точно как в кадетском!
Жорж тут же нашелся:
— Записку начальнице?
— Не приказано принимать записок!
Трое офицеров растерянно переглянулись, но тут сверху на площадку вышла дежурная воспитанница, разглядела содержимое корзины, вихрем развернулась и умчалась.
Дубровин с Жоржем развели бы руками, но они держали корзину, не зная, куда ее пристроить. Спасло их появление целой процессии во главе с начальницей института в сопровождении десятка девочек:
— Чем обязаны, господа?
Дубровин, непривычно краснея и путаясь в словах, объяснил порыв желанием сделать приятное и доброе, но сбился и замолчал.