— А жаль.
К исходу второго дня Жорж притащил их в контору французского консула, месье Лефебра, разговор с которым сразу пошел на повышенных тонах. Консул фыркал, смешно дергал усиками с торчащими вверх кончиками и требовал оставить французскую коммерцию в покое, угрожая жалобами Корнилову. Дубровин, глядя на все это, окончательно убедился, что любого фронтовика можно склонить к немедленному дезертирству, достаточно поводить его денек-другой по этим кабинетам.
В разгар перепалки явился тот самый генерал, что визитировал госпиталь, и немедля встал на сторону консула. Пока Жорж ругался с французами, Коноплев и Дубровин давили ухмылки, вспоминая, как делегация союзников ретировалась из их палаты. А когда генерал начал откровенно орать, Коноплев выдал губами тот самый звук. Генерал замер, обернулся, узнал Дубровина, побагровел как задница при запоре и покинул кабинет, изрыгая проклятия.
В обратной дороге восстанавливали равновесие соображениями, что именно сделали бы со спекулянтами чекисты, Слащев или Махно. Дубровин не удержался и возразил, что Махно не похож на человека, готового ставить к стенке всех и каждого.
— А ты его видел? — попытался срезать Коноплев.
— Да, когда на Дон пробирался, в Пологах.
История о встрече с Махно привела всех в задумчивость. Понятно, что союзники — сволочи, что вся спекулянтская шушера — пена, но что делать-то? Защищать эту свору ни малейшего желания не имелось. К тому же, Дубровину пришли на ум грабители и мародеры из корпуса Шкуро, а следом увалень Курков и тулупчик «от благодарного населения». Мелькнула мысль, что погиб Курков как раз оттого, что оскоромился, убил свою удачу.
В Ростове Жорж умчался докладывать начальству, а Коноплев с Дубровиным проехались по магазинам прикупить всяких мелочей и гостинцев для скорого возвращения в полк. Вечером Жорж вернулся бледный и молчаливый, хлопнул стопку коньяка, отказался от ежевечерней пульки и засел за писанину у себя в комнатке.
Коноплев лениво листал принесенные Жоржем газеты, показывая Дубровину избранные места. Оба воевали не первый год и даже по скупым строчкам могли понять, что происходит на фронте. А происходило там неприятное — после успешного наступления Колчака к Волге его погнал вспять некий Фрунзе, окончательно убив надежды на соединение белых армий у Царицына. Более того, на Хопре дела тоже шли из рук вон плохо, судя по туманным сообщениям.
Коноплев сунулся с вопросом к закончившему писанину Жоржу, но тот ответил очень кратко — да, на Хопре если не разгром, то очень близко, — а потом попросил Дубровина на приватный разговор.
— Вот, возьми, — он протянул тяжеленький мешочек.
— Что это?
— Золото и деньги. Передай моим, если будет случай.
— Погоди, а ты сам? — похолодел Дубровин.
— Все плохо, Миша. Вызвали сегодня на самый верх, — он потыкал в потолок пальцем, — и орали, как на мальчишку. Похоже, меня отстраняют, а собранные материалы кладут под сукно.
— Не паникуй, ложись спать, — постарался утешить друга Дубровин, — утро вечера мудренее.
— Да, спасибо. Так передашь?
— Ты сам передашь, что за глупости?
— Ну, если меня арестуют?
— Хорошо, передам, ложись спать, тебе надо отдохнуть.
— Да-да, спасибо.
Дубровин вышел, прикрыл дверь, и за ней тотчас же бахнул выстрел.
Республика в кольце фронтов
Апрель 1919, Екатеринослав-Лозовая
Красная армия, не иначе взбодренная приездом товарища Троцкого, усилила давление и вытолкала нас сперва из Купянска, а потом провернула такой же номер в Изюме. Если раньше наши отряды и части в Харьковской губернии имели приказ «не поддаваться на провокации», то дальше отходить нельзя, и три ключевые станции, Лозовую, Славянск и Попасную я приказал держать любыми средствами.
Ради такого дела пришлось мчаться в Лозовую вместе с Вдовиченко и Артемом, оставив Голика разбираться со зреющим большевицким заговором в Екатеринославе. Для демонстрации флага вытребовал Щуся с двумя бронепоездами, тяжелым и легким, да еще Вдовиченко подтянул трехорудийную батарею. Вопрос только, успеют ли ее перебросить.
Артема я с собой потянул, что называется, от греха подальше. Вот не верил я, что он замешан в заговор, он больше организатор, трибун, в конце концов, инженер, хоть и недоделанный. Даже как аппаратчик он еще не сложился, негде было. Нет, человека своего (может и двух-трех) на какую полезную должность протолкнуть — это запросто; линию свою гнуть — сколько угодно; тихой сапой вести политику в нужном коммунистам направлении — само собой; а вот заговор… нет, не его. И Голик, что характерно, того же мнения. Но выступи большевики — Артем их поддержит из чувства партийной солидарности.