Продналог вообще пошел «на ура», комендантов подчинили Советам и ограничили его сферу вопросов. Тяжело вышло с мобилизацией, формулировку «Дело чести каждой волости выставить и содержать полк» обсуждали и критиковали со всех сторон, но все-таки приняли, поскольку другие варианты пока невозможны. Утвердили и общественную собственность, и многое другое. Ну да, на знаменах у нас написано «Анархия», но делать надо не желаемое, а возможное, вон, даже Крат смирился с таким подходом.
Под конец съезд Советов утвердил состав Совнаркома Приазовской республики — два коммуниста, три левых эсера, восемь анархистов, четыре беспартийных. Председатель — Сергеев, несмотря на отсутствие.
Едва разъехались делегаты, как примчался вызванный из-под Харькова Семен Каретник, которому штаб поручил это направление.
— Все, Нестор, встали, дале красные не пускают, опомнились.
— Харьков?
— Чутка не дошли, верст десять-пятнадцать, вот, смотри карту…
Он вытащил из полевой сумки и развернул немецкую карту, сильно потертую на сгибах за последние полгода. Карандашные пометки почти сплошь покрывали Изюмский, Змиевский и Волчанский уезды.
— Вот, линия Мерефа-Рогань-Салтов-Волчанск.
— Станция Рогань?
— Ага.
Да, совсем близко… На моей памяти рядом со станцией проходила Окружная дорога, а до метро можно было дойти пешком…
— Жаль, что город не достался.
— Люди бегут оттуда, Нестор. Валом, через поля, лишь бы до нас добраться.
— Что так?
— Большевики свои порядки устанавливают. Концлагерь для буржуев, расстрелы. Слухи разные, кто говорит две сотни расстреляли, кто две тысячи.
— Наши среди арестованных есть?
— Не знаю, это Леву Голика лучше спрашивать. Но ты мне скажи, меня-то чего дернули?
— Корпус принимать, Мариупольский. Корнилов зашевелился, перебрасывает с Донского фронта части в Снежино и Чистяково.
— Так этож Юзовский корпус!
— Ага, там Марченко. А тебе дадим полк Дундича и полк Кожина, пулеметы на тачанках.
— Рейд? — загорелся Каретник.
— Именно. Ударить им под дых, при возможности взять Таганрог.
Окрыленный Каретник отправился получать приказы и вымогать снабжение к Белашу и Вдовиченко, а я спустился к телеграфистам, узнать, нет ли новостей от Артема.
Новости появились как раз к моему приходу — из аппарата ползла лента с текстом «выезжаю с представителями ЦК и РВС».
В назначенное время на вокзале построили возвращенную на охрану штаба сотню имени батьки Махно, оркестр и встречающих. На соседнем пути пыхал дымом и паром только что отремонтированная на Брянском заводе бронелетучка — чисто для солидности. За вокзалом залилась гармошка, молодой голос затянул, а хор здоровых глоток подхватил:
Ты не вейся, черен ворон,
Мне моя по нраву жисть!
Справедлив и непокорен,
А потому, что анархист!
Верь-не верь, а правда с нами!
Если обрету покой,
Друг подымет черно знамя
Или кто-нибудь другой!
Почетный караул разулыбался, мы тоже, пришлось послать Лютого, чтобы бойцы пели потише. Он вернулся когда на Амурский мост вполз поезд из нескольких вагонов третьего и одного второго классов. Вот его машинист подал точнехонько напротив нас. Лязгнула дверца, проводник ступил на перрон, следом выбрался Артем:
— Привет, Нестор. Это…
— Товарищ Ворошилов, мы встречались…
Но докончить мне не дал сошедший следом за Артемом и Климом:
— Ми встречались в Царицыне, таварищ Махно, здравствуйте.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
Сияющий путь
Июль 1927, Екатеринославская область
Игрень у нас сельсовет образцовый: парочка немецких колоний преобразована в показательные хозяйства, остальное сплошь коммуны, ТОЗы и совхозы, витрина нового агропроизводства. От Екатеринослава на поезде — меньше часа, все под присмотром, все знакомо.
Особенно колония возле Александровки, на речке Самаре, куда я ездил много раз, но сегодня — по особому приглашению. Их развезли по Екатеринославу и отправили в другие города сильно заранее, чтобы никто отвертеться не смог, оттого на дороге от Игреня непривычно много автомобилей и повозок, набитых гостями.
А началось все с необычного гостя, решившего перебраться к нам учителем с более северных земель. Ну я в него и вцепился — есть для вас настоящее дело, товарищ! Он поначалу в отказ пошел — сожрет меня ваш губнаробраз с потрохами и косточек не выплюнет. Дело-то новое, никто не знает, как браться, а критиков у нас всегда в сто раз больше, чем тех, кто тянет.