— Нет у нас губнаробраза, а с главой отдела просвещения я вас познакомлю, боевая женщина!
— Что, прямо с вами воевала? — сверкнул стеклышками круглых очков гость.
— Ну да, в Культпросвете.
Агафья Кузьменко, разве что сменившая фамилию на Лютая, как услышала, что предстоит, сразу же сказала:
— Критики не бойтесь, в обиду не дам.
— Так я здесь все равно никого и ничего не знаю!
Мы с Агашей переглянулись:
— Будет у вас помощник, он тут все ходы-выходы наизусть знает. Сидор!
— Га? — раздалось от окна.
— Поручение тебе: собери в Екатеринославе всех беспризорных, свези их в старую немецкую колонию, что у Александровки, вот товарищ ими заниматься будет.
— Не, Несторе, я з тобою!
— То есть шашкой махать да, а детям помочь нет?
— Невже ты думаеш, Нестору, що у Сыдора Лютого душа не болыть за кожного сыроту-безпрытульника? Болыть!
— Вот и займись.
И Сидор занялся, почти восемь лет с того дня прошло.
Первые полгода дались с большими трудами, но понемногу пошло-поехало, вот и сегодняшний праздник впервые отметили в 1920-м, День первого снопа, самое начало июля. За эти годы из внутреннего события колонии он вырос в ежегодный отчет перед областью и всеми, кто поддерживал колонию.
Как перед товарищем Сергеевым с женой Елизаветой, которых я и Татьяна подхватили на вокзале в Екатеринославе — дальше мы помчались на авто. Как перед директором Гуляй-Польского совхоза Савва Махно, доехвашего поездом до Игреня и пылившего в сторону колонии со своим местным коллегой на его пролетке. Само собой, семейная чета Лютых и многие, многие другие.
Церемония отшлифована до мелких деталей — неделю до праздника в колонии наводили лоск, развешивали гирлянды и лозунги, резали поросят и готовили грандиозный обед. На въездной арке полукругом вывели «Нет свободы без солидарности!», с обратной стороны (чтобы не пугать товарищей коммунистов) — «И водрузим над землею черное знамя труда!»
Как водрузил черное знамя в Таганроге Сема Каретник. Рывок конной группы его корпуса весной 1919 был страшен и внезапен, тылы Корнилова треснули, как гнилая ткань, и расползлись. Удрали даже французские и английские миноносцы, союзники поначалу хорохорились и требовавшие вывезти склады. Но Сема дал им время «до подхода тяжелых батарей» и постарался, чтобы об этом узнали экипажи. Уход союзников, не соизволивших взять на борт никого из русских, подорвал и без того не блестящее моральное состояние Добровольческой армии.
Громкий сигнал клаксона заставил обернуться — нас догнал форд, из него нам махал комбриг Нижняковский, герой Сиваша и Крыма. Как только Красная армия всерьез взялась за белых, летом 1919 мы двинули наши части через Гнилое море и перешейки, на соединение с крымскими партизанами. Степной Крым покорился меньше чем за неделю, горный оказался посложнее, но все равно к осени мы зачистили и прибрежный, вытолкав союзников и добровольцев взашей, еще до Новороссийска. Более того, штрафной полк Полонского (отстоял я его от желающих расстрела) захватил парочку кораблей, которые французы вознамерились увести с собой.
А дальше… дальше ударил Южный фронт, казачьи части предпочли разойтись по домам, к осени Ростов, Батайск, Екатеринодар и Ставрополь вернулись в состав РСФСР. После трагедии Новороссийской эвакуации, когда остатки добровольцев бросали все и всех, в Константинополе застрелился Корнилов.
Впереди замаячили верховые наблюдатели-горнисты из колонии, оповестившие о нашем приближении. У ворот, под флагами, за столом комиссии по встрече, все гости отмечались, получали три колоска в петлицу и картонку с приглашением того или иного отряда колонистов сидеть за обедом вместе с ними.
А как только мы вошли в ворота и не успели даже толком оглядеть украшенные беседки у прудов, между которыми на ветерке машут белыми крыльями скатертей обеденные столы, и букеты на них, и суету хозяйственной комиссии, как оркестр грянул «Махновскую»:
Помнят псы-атаманы,
Помнят польские паны
Анархистские наши клинки!
Ну, не только анархистские. Поляков били дружно, от чистого сердца — а нехрен было соваться, когда республики внутренним врагом заняты! Паны Киев чуть было не взяли, но потом прошло наше предложение, и от Фастова на Житомир, от Житомира на Луцк, от Луцка на Люблин помчалась вперед Первая конная армия Каретника. Дивизия Миронова, дивизия Думенко, дивизия Марченко, пулеметный полк Кожина. Если с братьями Филиппом и Феофаном Мироновыми все и так ясно, то вот служба в одной армии двух братьев Пархоменко, члена РСДРП с 1904 года Александра и комполка Юзовского корпуса анархиста Артема, вызывала постоянные подколки. Кстати, брат Павла Дыбенко, анархо-коммунист Федор тоже у нас воевал. И Сталин, как член РВС Юго-Западного фронта. Того самого фронта, который после разгрома поляков успел пробиться в Венгрию.