В Львове я сидел вместе с другими русскими галичанами целую неделю, а там погрузили нас в товарные вагоны и под пломбой отправили на Запад. По пути в Перемышль дали нам на обед бочку воды.
Из Львова в Талергоф ехали мы с понедельника до пятницы. В вагонах, рассчитанных на шесть лошадей или же сорок человек, находилось по восемьдесят и больше людей. Невозможная жара и страшно спертый воздух в вагонах без окон, казалось, убьет нас, пока доедем к месту назначения, в талергофский ад.
Физические мучения, которым нас подвергли австрийские власти в начале нашего ареста, были злонамеренны. Чтобы усилить их, нам никоим образом не разрешалось слезать с вагона, дверь была наглухо заперта, даже естественные надобности приходилось удовлетворять в вагоне».
Арест был предвестником больших мучений, но, несмотря на это, это была жизнь. Жизнь, полная издевательств и мучений. Многих убивали без ареста. Увивали просто так, забавы ради, прикрывая это «военной необходимостью». Массовые убийства крестьян, говоривших по-русски, происходили в зоне боевых действий, и производили их доблестные военнослужащие Австро-Венгерской армии. Следует также отметить, что офицеры австро-венгерских частей, действовавших в Галичине и на Буковине, получали от своих инстанций карты с помеченными на них «селами, зараженными русофильством». Карты эти делались на основании информации, предоставляемой мазепинцами. Последние активно шатались по селам и вели проскрипционные списки потенциальных жертв. Такой статистикой занимались школьные учителя-мазепинцы. Подобные разведбригады возглавляли активисты из «профессиональных украинцев», направляемые единым центром. Если кто-то из учителей отказывался принимать, участие в этом каиновом действе, на него оказывалось давление. Один из таких учителей попал под подозрение своего «бригадира» — мазепинца Поповича. На свое прошение он услышал от него зловещую фразу: «Не знаю вас, пане! Вы ничего не делаете!»
В селе Букавина отступавшие с передовой мадьяры-кавалеристы поинтересовались у встретившегося им еврея, нет ли в селе «русофилов». Получив от него ответ на немецком языке, мадьяры тут же застрелили 55-летнего крестьянина Михаила Кота. Свидетелями этого преступления были крестьянин Никита Ворон и еврей Исаак Гастен. У убитого остались вдова и шесть детей.
Это пример, скажем так, террора индивидуального. Но был террор и массовый.
Крестьянин В. Р. Грицюк рассказал о судьбе своего родного села Уторопы, что в Галиции. Селу этому «не повезло» тем, что в него на два дня вошли русские войска, но затем были вынуждены его оставить. 12 сентября 1914 года в село вошли австровенгры и мазепинцы. Первым делом они вошли в лавку, где наелись и напились. Взяв в лавке керосин, мазепинцы и мадьяры со списком в руках стали ходить по улицам села и методично поджигать один крестьянский дом за другим. В доме Ивана Стружука находилась его беспомощная старуха-мать, т. к. его самого арестовали задолго до наступления русских войск. Старуха умоляла карателей пощадить ее, но получила лишь удар прикладом по голове. Дом вместе со старухой был подожжен.
Соседнее село Коссов было сожжено целиком, при этом дети и женщины расстреливались солдатами рядом с пылавшими домами. Всего, по самим скромным подсчетам современников, в Галичине было сожжено не менее сотни сел с «русофилами».
Тем, кого арестовывали жандармы, предстояло пройти через адские муки конвоирования, когда их гнали под конвоем через города и села. Сами конвоиры никак не мешали толпе творить самосуды над «изменниками», а порой и сами подталкивали к этому городскую чернь. В колоннах гнали матерей с грудными детьми, бородатых крестьян и священников, стариков и старух. Они шли по городским улицам под градом камней, плевков, ударами палок. Разъяренные обыватели, одурманенные австро-украинской пропагандой, не стесняясь, выплескивали на них злобу к России. Особенным рвением отличались украинцы, евреи и поляки, столь желавшие быть первыми в лоскутной империи Габсбургов.
Настоятеля прихода села Стоянова о. Сохацкого, 80 лет, вели вместе с толпой арестованных крестьян с вокзала в Львове. Как только арестованных вывели из вокзала, на них набросилась толпа «сознательных граждан». Узников избили до полусмерти, при этом охрана в драку не вмешивалась.
А. И. Веретельник стал свидетелем следующей драмы: с вокзала в тюрьму «Бригидки» конвоировали крестьян и православного священника. На Городецкой улице на них напала толпа «профессиональных украинцев» и поляков. Батюшку забили камнями. Последний удар по голове прикладом нанес сам конвоир. Труп священника солдаты быстро подобрали и унесли в тюрьму.