И ей ничего не оставалось, как самой пустить в ход руки с ногтями и ноги с каблуками. Хотя, конечно, по единодушному мнению наблюдателей, перехватить у Любы инициативу ей так и не удалось. В результате, и получила она чего-то (синяков, шишек, царапин, например) и потеряла (волос, например) больше, чем агрессор Люба.
Явившийся в зал Виктор (ковровое побоище было в самом разгаре) отпихнул пребывающих в состоянии некоего ступора официанта и женщину в бордовом и бросился растаскивать дерущихся женщин. И это ему удалось.
Спустя три минуты бой уже был прекращён, и лишь редкие удары разгорячённых бойцов, периодически делавших попытки продолжить разборки (Виктору и присоединившимся к нему официанту, даме в бордовом и двум мужчинам с улицы не просто было удержать двух относительно молодых и сильных женщин), достигали цели.
39
Пока стрелка настенных часов не коснулась определённого мгновения утекающей жизни, Литиков лежал на диване и грустил. Он ни о чём конкретном не думал, упирался в голубой циферблат замыленным утомлением взором и потихоньку замерзал от одиночества.
Но неожиданно и для себя самого вскочил на ноги и бросился к окну. Рама с двойными стёклами. Стеклопакеты так называемые. А за окном солнышко светит, искрится снежок и дремлют тополя. В возбуждении Литиков ухватился за рукоятки рамы, повернул их кверху и распахнул окно. Свежий воздух ворвался в комнату. Вперёд! Надо ставить высокие цели, а затем добиваться их. Упорно, целеустремлённо, самоотверженно, не взирая…
Пришедший спустя пять минут Бабухин застал Литикова сидящим с ногами на диване и дрожащим от холода.
– Ты чего окно расхлебенил? Не май месяц. – Бабухин прошёл к окну и закрыл его.
– Проветривал, – ответил Литиков и вздохнул. С облегчением, как будто.
Хватит страстей. Уют ему нужен. Что-нибудь мягкое, тёплое и заботливое. Накануне и в преддверии грядущей старости. Жизнь – копейка. Жизнь – дар Божий. Выбор достаточно прост. Надо только осознать, что ты выбрал. Вроде как второе. А фактически?
Напротив Литикова остановился Бабухин. Покачивается с пяток на носки.
– Это, между прочим, очень кстати.
– Что? – поднял голову Литиков и потёр покрасневший нос.
– Что проветриться тебе захотелось.
– А в чём дело? – насторожился Литиков.
– Сходи, Мишка, погуляй с часик-два, – попросил Бабухин. – У меня рандеву.
– Щас! Все дела бросил, встал с дивана и пошёл! – возмутился Литиков. – Я уже проветрился, кстати говоря.
– В кино сходи.
– В кино! – вскричал Литиков и скривился. Потом спросил: – Кто? Татьяна?
– Да.
Литиков нехотя переместил ноги на пол, сказал со вздохом:
– Что ж, уйду.
– Вот и ладушки.
Литиков стал собираться, а Бабухин ушёл на кухню. Уже одетый, Литиков вспомнил о пакете в руках Бабухина и спросил, выкрикивая слова в сторону кухни:
– Ты там купил чего-то?
– Да. Соку, – ответил Бабухин.
– Соку?
– Да, сок купил и мартини.
– И не предлагаешь?
– Нет. Ты извини.
– Понятно. А чего я ждал? – Литиков, помрачнев, опустил голову. Надо идти. Осталось надеть ботинки и захлопнуть за собою дверь. – Ну что ж, не откажи, как говорится, засвидетельствовать моё почтение.
– Чего? – переспросил Бабухин.
– Моё почтение! Татьяне! – крикнул Литиков. – Засвидетельствуй!
Спустя совсем малое время Литиков очутился уже… под кроватью. Как это получилось, он и сам толком не уразумел. Следовало бы вылезти да смотаться из квартиры, но что-то удерживало его. Не только то, что представлялось неудобным оказаться застигнутым в момент, когда он будет выбираться из-под кровати (он ведь уже крикнул «пока!» и захлопнул дверь, за собой якобы). Было что-то ещё. А к этому «ещё», возможно, и другое какое-нибудь «ещё».
Литиков остался.
Пришла Татьяна, и вскоре Литиков увидел четыре ноги, сначала в штанах и колготках, а чуть позднее – без штанов и колготок. Все четыре ноги постепенно переместились к дивану, а затем исчезли из поля зрения.
Литиков лежал и слушал. Бабухин басил нечленораздельно, Татьяна говорила негромко, однако старый и многоопытный диван воспроизводил звуки ровно и музыкально, каждая нотка выходила с кристальной чистотой, и скоро зрительная достоверность высокотемпературных ассоциаций утащила Литикова на такую глубину эмоционального состояния, что он заплакал. Боясь себя обнаружить, плакал Литиков негромко, слёзы вытирал бесшумно, сопли глотал беззвучно.