Мать мучилась виной.
«Не судите да не судимы будете. Любите врагов ваших». «И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему. Просящему у тебя дай!» Он знал всё это от графа Гурского и о. Петра. Только прочно забыл. И сеятель из Библии! Вот почему свет. Вот в чём её сила. Вот почему он не мог, не смел прикоснуться к ней. Как же без неё теперь жить?
Самолёт пошёл на снижение.
Наконец о нём вспомнили. Лечащий врач. Озабоченная физиономия. Охранники.
— Пожалуйста, выпейте кофе.
Он послушен. Пьёт кофе. Съедает бутерброд. Что прикажет?
Он не знает. Из него вместе с тяжестью и злобой вытекла жизнь.
«Григорию помоги», — просит она. Всего одна просьба — не мстить, помочь. И прежде всего — Григорию.
Самолёт бежит по земле. Сядет он где хочешь, хоть на тропе в лесу; откуда хочешь — взлетит. Бежит, подпрыгивает. И останавливается.
Да, он прикажет. Доставить сюда Григория. Нет, сам не выйдет. Магдалины в селе нет. И графа Гурского нет. Магдалина сказала, граф — отец? Ерунда какая-то. Приснилось. Глаза, сказала, похожи, улыбка. Теперь это не имеет значения: узнать не у кого. Мать могла придумать.
Спинка дивана покорна, прижалась к нему. Какая тишина!
Как хорошо, что сюда не проникают степные запахи и благодаря плотным шторам он не видит ни сухих трав с цветами, ни домов-развалюх!
Когда Григорий окликнул его, вздрогнул.
Избегая жалкого взгляда Григория, кивнул на кресло против себя, протянул письмо.
Нужно попросить у Григория прощения.
Григорий смотрит мимо него глазами Магдалины.
— Чем я могу помочь тебе? — спросил Будимиров.
— Помоги себе.
— Убей меня, — попросил.
Григорий встал, положил на стол письмо.
— Я могу уйти?
В эту минуту вошёл Ярикин.
— Зря вы прилетели сюда. Ни в самолёт, ни в автобус она не садилась, случилось непредвиденное. — Ярикин разделяет слова резко, точно рубит воздух шашкой. — Ваш приказ не был выполнен сразу, потому что старик не мог стоять на ногах. И выполнен неточно: его просто выбросили за ворота, за что виновный уже понёс наказание. Выбросили, когда проходила…
— И что?! — воскликнул нетерпеливо Будимиров. И Григорий впился взглядом в Ярикина.
— Тот, кто выбросил старика, видел: женщина с длинными волосами едва шла, опустив голову. Когда я забил тревогу, было уже поздно. И она, и старик исчезли. Я прилетел к вам.
— Так, может, она жива? Старик остановил самоубийство?! Она обязательно захочет помочь ему! Я отпущу её домой. Я построю ей школу. Пусть живёт как хочет. Какого чёрта ты молчишь? — Григорий не сводит глаз с Ярикина. — Куда они делись? Ты нашёл их? — нетерпеливо спрашивал Будимиров.
— Я перешерстил весь город… — Ярикин развёл руками.
Глава восьмая
Прежде всего запах — мочи, пота, крови. Сырость.
Ступенек оказалось одиннадцать.
Зыбкий колеблющийся огонь свечи. В его причудливых изломах — испуганные лица детей и взрослых. Магдалина переводит взгляд с одного на другое, но разглядеть не может — слишком скуден свет.
— Ты принесла поесть? — тонкий детский голос.
В эту минуту старик тяжело опустился на землю рядом.
— Она меня спасла! — сказал в темноту.
— У меня нет еды, — растерялась Магдалина.
— Мама! — ткнулась ей в ноги девочка лет трёх.
Ещё минуту назад готовая умереть, сейчас, выронив сумку, жадными руками подхватила тощее, в острых рёбрах, тельце. Девочка тут же вцепилась всеми пальцами в её шею.
— Мамку убили, а где отец, никто не знает, — сказал звонкий мальчишеский голос из темноты. — Окса ревёт и ревёт.
И снова раздалось давешнее: «Иди, мать».
Они с Адрианом стоят над рекой. «Я рожу тебе много детей, — говорит Магдалина, — и все вместе будем сидеть за столом и смотреть друг на друга». «Я тоже хочу, чтобы у нас было много детей», — его живой голос. Отражаются их лица в воде.
Сколько раз потом приходила к реке, смотрела в воду!
Мельтешат в солнечной ряби рыбёшки, возникают лица — её, Адриана, детей, исчезают, снова проступают. Она — мать.
Странное имя — Окса. Прижала девочку к себе, не оторвать.
— У Ганьки тоже нет родителей! — тот же голос.
Сжавшись в комок, лежит на земле ребёнок. Ещё несколько детей сидят, прижавшись друг к другу, еле видны их очертания.
Мокрая земля. Сочится по стене вода.
И для себя неожиданно Магдалина говорит: